Алексей Викторович Вязовский Сергей Линник 
Кодекс врача

Столичный доктор – 2

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=70765108
«Столичный доктор: Столичный доктор. Кодекс врача : роман / Алексей Вязовский, Сергей Линник»: Издательство АСТ; Издательский дом «Ленинград»; Москва, Санкт-Петербург; 2024
ISBN 978-5-17-165430-6
Аннотация

Евгений Баталов, талантливый врач и основатель первой в Москве «скорой помощи», продолжил свой путь в мире медицины Российской империи конца XIX века. Его новаторские идеи, такие как стрептоцид, зеленка и тонометр, принесли ему признание и успех, но также завистников и недоброжелателей.
Баталов столкнулся с вызовами как профессиональными, так и личными. И теперь ему приходится бороться с бюрократией, решать финансовые проблемы «скорой», обучать персонал и противостоять чиновникам. В то же время он оказывается втянут в дуэль, а затем и в запутанные отношения с московскими Романовыми, которые предлагают ему необычную сделку.
Теперь его ждут сложные операции, научные открытия и неожиданные повороты судьбы.

Алексей Вязовский, Сергей Линник
Столичный доктор. Кодекс врача

© Алексей Вязовский, 2024
© Сергей Линник, 2024
© ООО «Издательство АСТ», 2024

Глава 1

– Пусти!
– Сказал, не пущу!
– Ах так?! Тогда я тебе…
– Ну что? Что ты мне? Говорю тебе… Барин спит! Умаялся, бедный, на пожаре. Весь черный пришел, еле отмыл… Не буду будить!
Сквозь сон я слышал, как Кузьма препирается с кем-то знакомым. Кто же это может быть? Сон никак меня не отпускал, я все ловил и ловил падающую с третьего этажа девочку на серое, с кружевной вышивкой одеяло. А она все падала мимо и мимо. Кошмар, которому не было конца и края.
– Я тебе больше руки тогда не подам! Вот что!
– Ой, батюшки-святы, какая трагедь… Ты, Славка, не менжуйся, напиши в театру пьесу и большие деньжищи зашибешь…
– Дурак! Емелю арестовали. В охранку загребли его!
– Ах ты, боже мой! Неужто Винокурова?
– А я тебе о чем толкую. Буди!
– Не надо, – подал я голос, садясь в кровати. – Я уже проснулся.
В коридоре, куда выходила спальня, замолкли.
– Сейчас выйду. Дайте минуту.
Я попытался пригладить растрепанные волосы, нащупал на стуле халат, встал, накинул его на себя. Черт, как же мне плохо! На пожаре надышался гарью, в горле першит, ноги дрожат, руки – тоже. Девочку-то мы поймали, и на брезент, не на одеяло. Мне потом пожарные объяснили, что с такой высоты мимо полотна чтобы промахнуться, сильно постараться надо. Но ее рев до сих пор стоит в ушах. А теперь еще и кошмары. Доктор, где твое профессиональное выгорание? Проще надо к работе относиться!
Я открыл дверь, но в коридоре было пусто. Судя по звяканью чашек, Кузьма увел Славу в кухню. Ну что ж… У меня, значит, есть еще одна минутка на туалет. Я быстро пообщался с белым другом, потом почистил зубы порошком, прополоскал горло. Значит, Винокуров доигрался со своими рабочими комитетами и ячейками. Жандармы загребли его в свои цепкие ручки, и Антонов прибежал спасать друга. А что я могу сделать? Наверное, что-то могу. Но без чашки кофе мозг отказывался работать, и я пошел на кухню.
Выглянул в окно. Уже начало рассветать, весна набирала обороты. С крыш текла вода, в воздухе стояла какая-то непонятная взвесь. Ох и наплачемся мы этой весной. Снега было много, как начнет таять, никакая ливневка не справится. Которой в городе не особенно много.
Я вытащил из-за окна холщовую сумку, достал из нее масло. Намазал на вчерашний хлеб. В плане еды мы устроились максимально комфортно. Угольная печь с конфорками, для быстрого разогрева – спиртовка. В подвале устроили ледник, Кузьма сколотил полки, куда разместил разносолы, купленные на рынке: соленые огурчики, капустка, грибочки и даже голубцы. Разумеется, варенье. Можно питаться дома, можно спуститься на второй этаж в столовую, где ели врачи и в будущем будут трапезничать ходячие пациенты.
– Чичас я вам яишенку сварганю, чего давиться кофием на пустой желудок. – На кухню вошел слуга, быстро разогрел сковородку. – Идите в столовую, все принесу.
Да, я теперь как натуральный барин живу: шесть комнат, раздельный туалет. Прямо профессор Преображенский. «Я буду кушать в столовой, а оперировать – в операционной, так и передайте Айседоре Дункан». Ем на фарфоре, для Кузьмы взяли помощником второго слугу – Алексея Плотникова, бойкого вихрастого паренька из-под Ярославля. Все бытовые хлопоты теперь закрыты, заботиться о хлебе насущном, считать копейки не нужно. Проблемы стали масштабнее, задачи – грандиознее. А вот перспективы – совсем туманными. Переживет ли «скорая» ужасы сразу двух революций? Или переживет, но не со мной?
– Ну, что там случилось? – спросил я, заходя в столовую.
Придавил за плечи вскочившего Славку, сел рядом.
Дерьмо течет по трубам. Это если коротко. А если развернуто… Винокуров состоял членом кружка некого Распутина. Нет, не старца, московского рабочего. Собирались регулярно, читали марксистскую литературу.
Слава, повздыхав, сообщил, что Емельян отдал почти всю свою зарплату и премию за стрептоцид на организацию подпольной типографии. Взяли всю ячейку поздно ночью, на квартире студента университета Поволоцкого.
– В Тишинском переулке похватали. – Антонов грустно моргнул, принимая от пришаркавшего Кузьмы чашку с кофе. – Мать Поволоцкого сообщила однокурсникам, а те – уже мне.
– Я же предупреждал его!
Вот нет пророка в своем отечестве, какой раз убеждаюсь. Сколько разговоров было с Емельяном, и все впустую.
Ладно, стадию гнева, считай, миновали, надо готовиться к торгу, но сначала – кофе. И тренировка с медитацией. Вымахать негативную энергию с Ли Хуанем и его учениками, напитаться позитивными «инем, янем», заполировать «ци».
Утепленный каретный сарай теперь находился в моей полной собственности, ни с какими домохозяйками согласовывать занятия мне уже не надо. А значит, есть где отключиться от нарастающих проблем.

* * *

Сразу после тренировки я отправился к Блюдникову в участок, на разведку. Пристав мне был обязан кое-чем, так что я рассчитывал перед визитом к Зубатову разжиться информацией, которая, как известно, правит миром. Ну и, разумеется, попал с корабля на бал. Стоило войти в арбатский участок, как на меня обрушился вопль косматого, бородатого мужика из-за решетки «обезьянника»:
– Черти, черти сидят в углу. Господи, спасите! Неужели вы не видите? Чего молчите? Вон же у окна и там под койкой… Ой, господи, по-мо-ги-те!!!
Крик оглушал, я даже прикрыл уши руками. От косматого мощно перло сивухой, лицо у него было красным, глаза вращались.
– Что тут происходит? – спросил я у дежурного полицейского за стойкой.
– Концерта происходит. А вы кто будете?
– Я знакомец Емельяна Алексеевича. Доктор Баталов. Он у себя?
Полицейский расплылся в улыбке.
– Конечно-с. Кабинет по коридору налево.
А Блюдников-то вроде порозовел немного, подозрительная желтизна почти сошла.
– Евгений Александрович! – Пристав выскочил из-за стола. – Какими судьбами?
Открыл дверь, крикнул в коридор:
– Махровцев, чаю быстренько сделай!
– Кто это у вас там орет как оглашенный? – поинтересовался я после обязательного светского разговора о погоде, здоровье… Пристав рассказал мне, что блюдет пост и пить совсем забросил. Уже хлеб.
– Да писарь Галушко из управы, – поморщился Блюдников. – Уходил свою жену топором. Все в крови измазались, пока его скрутили. Сам он пьющий сильно. Вот, наверное, белая горячка, черти мерещатся. Помутилось в голове, вот и начудил, прости Господи! – перекрестился пристав.
– А точно помутилось? – задумался я.
Что-то в поведении Галушко мне показалось странным. Какая-то нарочитость, театральщина. У настоящих сумасшедших обычно симптомы сглажены, повидал разных на пятом курсе меда, когда проходили психиатрию.
– А есть способ проверить? – оживился пристав.
– Он же грамотный?
– Писарь! – заулыбался Емельян Алексеевич.
– Тогда есть. Дайте чистый лист бумаги.
Смотреть на шоу собрался весь участок: Блюдников, его невысокий лысый заместитель, аж семеро рядовых полицейских, оказавшихся рядом.
Пристав громко рявкнул на Галушко, и тот примолк, настороженно глядя на меня. Я смело вошел в «обезьянник», показал изгвазданному в крови писарю лист бумаги.
– Чертей, значит, видишь?
– Ага, рогатых, с дли-инным хвостом. Вон там и вон…
– Погоди. Они тут тебе письмо прислали. Прочитай-ка.
Удивленный Галушко взял бумажку, повертел ее.
– Но тут же пусто! Ничего нет…
Я засмеялся:
– А должно было быть письмо. В делирии начал бы читать, может быть, пожаловался на почерк, но точно не увидел пустой лист.
Писарь резко побледнел, отбросил от себя бумагу:
– Черти! Вона и вона!!!
– Поздно, дружок! Под сумасшедшего сыграть не получилось. На каторгу поедешь!
Надо было видеть, как резко побледнел Галушко. То был красный, как помидор, а тут кровь резко отлила от лица, мужчина зашатался, сел на нары.

* * *

– Ох и ловки вы, Евгений Александрович! – восхитился Блюдников. – А я все голову ломал, что делать. Вызывать врачей из Канатчиковой дачи или подождать, авось само пройдет?
– Наука! – Я назидательно поднял палец. А потом мой тяжелый вздох, наверное, услышали во всех соседних кабинетах. – Я к вам, Емельян Алексеевич, по делу. Сложному.
Коротко изложил историю Винокурова, объяснил, что нас связывает. Попросил узнать детали дела.
Лицо пристава помрачнело, он побарабанил пальцами по столу.
– Политические дела… Ох, грехи мои тяжкие… Токмо из глубокого к вам уважения, Евгений Александрович! Так бы не взялся. Есть у меня знакомец в охранке, позову отобедать в трактире.
– Все расходы на мне, – быстро сказал я.
– Дело не в расходах. – Блюдников страдал. – Тут шею сломать легко. Зайдите вечерком, расскажу, что да как.

* * *

После пристава я поехал… нет, не на свою станцию «скорой», а во врачебный кабинет на Арбате. Два дня в неделю – умри, но открой. Я же ответственный, а жители на меня надеются. Эту на ногах гирю я планировал перевесить следующим образом. Заметил, что Адриан Данилкин, ординатор Боброва, очень любит деньги. Как ни встретишь, одни разговоры на тему цен, дороговизны, маленького оклада в университете. При том что платили ординаторам вполне неплохо – больше ста рублей в месяц. Доплачивали, если берешь много операций, ведешь научную работу. Короче, Адриан, который совсем недавно женился, испытывал вполне понятный дефицит с финансами. Который я обещал ему восполнить, если он станет меня подменять во врачебном кабинете.
Совсем практику ему отдавать не хотел: а ну как дела с подстанцией не пойдут? Куда возвращаться? Сегодня купцы деньги дали, есть на что жить. А завтра революция, волнения, забастовки, меценатов и след простыл. В Парижах шампанское на Монмартре попивают. С каких денег жить? Со счетов скоропомощных больных? Даже не смешно. Это обычная больница может перед госпитализацией потребовать денежный залог, а «скорая» на улице?
Да, есть и будут доходы от патентов «Русского медика», но тут тоже не все гладко. Чем больше новых лекарств – тем больше денег. Чем больше денег – тем больше внимания от власть предержащих. Великие князья – они такие, тоже любят литерным поездом прокатиться в Баден-Баден. Да еще со всем своим кагалом – с детьми, женами, слугами да любовницами. А на все это нужны просто огромные деньги. Где их взять? Да вон, какой-то «Русский медик» жирует.
Иллюзий я не испытывал. Как только стану заметным, за меня плотно возьмутся. Способов сравнительно честного отъема денег масса. Тут и новые налоги, рейдерские захваты, изменения в законодательстве… Нужно будет уходить под чье-то мощное крыло, но вот под чье? Витте еще десяток лет просидит премьером, пока его не пустит под откос Русско-японская война. Точнее, ее итоги. Столыпин? Он пока никто. К царю же меня никто не допустит – я не Распутин, вещать загробным голосом, закатив при этом глаза, не умею.
Пока размышлял о своей нелегкой участи, пришел Адриан, начал проверять лекарства в шкафу.
– Александр Алексеевич не слишком зол на меня? – поинтересовался я у ординатора.
– За что, господин Баталов? – удивился Данилкин.
– Как же… переманиваю ценные кадры.
– Мне на два дня отпроситься не трудно, – пожал плечами Адриан, – а профессор готов вас на руках носить: на днях у него получилось реанимировать больного, который собрался отдать душу Господу. Десять минут мы его «качали» по вашей методе.
– …моей и профессора Талля!
– Да, да. И представьте, ожил! Ей-богу, начал дышать, хотя мы были уверены, что все, пора заказывать место в морге.
Тут я, конечно, не мог не рассказать анекдот из будущего. Про санитаров, несущих больного на носилках, который жалобно стонет: «Братцы, а может, клизмочку?» – «Нет!» – «А может, укольчик?» – «Нет!» – «А может, все-таки порошочки назначить?» – «Доктор сказал: в морг. Значит, в морг!»
Смеялись все. Я сам, Адриан и первый за день пациент, что заявился к нам с почечными коликами. Узколицый, бритый до синевы мужчина хохотал сквозь маску боли на лице.
Я осмотрел его. УЗИ нет, дробить камни нечем. Прописал теплые ванны, много пива и ходить по лестнице. Этот рецепт уже давно известен в народе и вполне работает. А если не работает и камни не выходят, то остается сложная операция, выживаемость в ходе которой совсем не радовала.
После почечного мы наложили целых три гипсовых повязки подряд, и все по поводу перелома луча в типичном месте – самой ходовой зимней травмы. А потом на прием заявился мой самый первый пациент в этой новой реальности – поручик Радулов. Радостно поприветствовал меня, потом, косясь на Адриана, сообщил, что у него конфиденциальное дело.
Данилкин деликатно вышел в комнату ожиданий, а я поинтересовался у Радулова, не новый ли чирей у того на афедроне. Ну что могут быть за секреты от врачей?
– Никак нет! – отрапортовал поручик. – Здоров как бык. Дело вот какое, доктор… Мой сослуживец через три дня стреляется на дуэли. Нам нужен врач.
Вот это номер… Я присмотрелся к Радулову. Нет, не шутит.
– И вы, стало быть, решили обратиться ко мне?
– О вас, доктор, идет добрая слава, – высокопарно заявил поручик. – Я в секундантах у моего сослуживца, военных врачей посвящать в дело не хотим, предложил вашу персону. Тридцать рублей.
Сумма немалая, да и посмотреть на дуэль было любопытно. Поколебавшись, дал согласие. Все-таки полезная врачебная практика. Впереди две войны, наверняка зацепят так или иначе. Только поинтересовался, кто и где стреляется. Увы, все это было покрыто мраком тайны – Радулов напрочь отказался мне сообщить детали. Сказал, что заедет утром в понедельник, в семь часов, взял мой новый адрес и отбыл восвояси.
– Очень зря! – почти сразу Адриан остудил мой энтузиазм насчет дуэли. – Подсудное же дело!
– Для участников, не для врача, – засомневался я, жалея, что проговорился.
– Участникам так точно. Хотя, говорят, сейчас военный министр Ванновский послабления для дуэлей сделал. Может, и не будет последствий. Да, там от некой госпожи Бестужевой слуга записку принес. Вот.
Адриан подал мне листок бумаги, я впился в него глазами. Жар спал, появился аппетит, но… Антонина Григорьевна завуалированно жаловалась на задержку. Вот это номер. Про такой эффект серы я даже и не слышал. Мог от укола нарушиться женский цикл? Я крепко задумался. Поразмыслив, понял, что да, вполне может. Организм борется с заразой, ему не до размножения. Аккуратно отписался, что да, такое может быть, надо ждать, на днях загляну и осмотрю ее.

* * *

– Дело худое, – сообщил пристав.
Блюдников разложил перед собой бумаги, водил по ним карандашом. Сидели опять в его кабинете, наливались свежей порцией чая.
– Человечек мой сделал выписки из документов касательно интересующего вас лица, заодно просмотрел о других участниках. Значится, все было так…
В ноябре 1894 года в Отделении по охранению общественной безопасности и порядка в городе Москве были получены сведения, что в квартире № 6 дома Якуб, по Тишинскому переулку, занимаемой студентом Московского университета Алексеем Поволоцким, собираются подозрительные люди и некто Иван Распутин – рабочий, бывший ссыльный, который произносит крамольные речи.
– Вследствие сего за поименованными лицами с начала января 1895 года учреждено было последовательное наблюдение. – Блюдников внимательно на меня посмотрел, фиксируя, понял ли я серьезность проблемы.
Я сделал вид, что все осознаю, внемлю.
– В начале марта, – продолжил пристав, – означенное наблюдение было усилено, причем с этого времени, между прочим, обнаружены были особенно частые сношения Ивана Распутина с Алексеем Поволоцким, студентом Московского университета Степаном Демидовым-Кролевцом, которые посещали различные аптекарские магазины, где они, по-видимому, приобретали разного рода химикаты.
Вот же твари… Химикаты – это бомбы.
– Далее филеры доложили, – взгляд Блюдникова стал еще строже, – что Бахарев с Распутиным, встретившись на улице, отправились к Московско-Брестской дороге. После этого они пошли далее и, отойдя от полотна дороги шагов на триста, вошли на вал около одной из выкопанных в этом месте ям, тщательно осмотрелись вокруг и затем скрылись в яме. Через несколько минут послышался глухой взрыв, и над местом, где находились Бахарев и Распутин, показался белый дым. По итогам утреннего осмотра означенного места начальником Охранного отделения на дне указанной выше ямы оказалось овальное обожженное пространство около четырех аршин в длину и одного аршина в ширину, с небольшим отверстием в земле близ одного края обожженного пространства. При этом около этого пространства были найдены осколки стеклянной пробирки с бело-желтоватым порошком на дне.
Мы помолчали, каждый размышляя о своем.
– Евгений Александрович, вы же понимаете, что просите за бомбиста? – Я думал, что этим вопросом пристав меня доконает, но нет, он продолжил зачитывать: – Из числа добытых наблюдением данных, кроме вышеприведенных, следует отметить также, что на следующий день Распутин с Бахаревым отправились на вокзал Николаевской железной дороги, где в течение часа осматривали платформу приходящих поездов, обратив особое внимание на подъезд к императорским комнатам, на выход из этих комнат на платформу, а также на лесенку в конце последней, спускающуюся на полотно дороги.
Тут уже, не стесняясь, я выругался матом. Такое не простят. Распутину с Бахаревым уж точно.
– Винокурова же с ними не было?
– Не было, – покачал головой Блюдников. – Но на квартире у Поволоцкого он присутствовал, возмутительные речи вел. Об том тоже есть доклад в Охранном.
– В группе был агент? – прямо спросил я.
На это Блюдников только возвел глаза к потолку:
– Евгений Александрович, глубоко уважая вас, сделал, что мог. О большем не просите.
– Спасибо и на том. – Я встал, пожал руку. – Можете на меня рассчитывать и далее.

* * *

К Зубатову на Мясницкую поехал сразу, без раскачки. Просто побоялся, что если начну сомневаться, так и не решу вписаться. А Емельян уедет в Сибирь годков на двадцать. Все-таки, если вопрос касается императорской фамилии, власть будет действовать максимально жестко. Так что просить за Винокурова себе дороже. Умом я это понимал, но сердцем… Сердцем я был с пламенным студентом. Не в смысле одобрения бомбистов, а по пословице, что кто в молодости не был революционером, у того нет души, но кто в старости не стал консерватором, у того нет мозгов.
Чиновника по особым поручениям пришлось подождать, и это ожидание стало очень мучительным. Вытерпел, дождался идущего быстрым шагом по коридору Сергея Васильевича, бросился наперерез.
– Прошу всего пять минут. Не более!
– А я о вас был лучшего мнения, господин Баталов, – развел руками в удивлении Зубатов, увидев меня.

Глава 2

– Я хочу жить с тобой! Точнее, у тебя…
Вика густо покраснела, начала комкать платок в руках.
– В каком смысле со мной? – обалдел я.
Только вернулся на станцию, поднялся в рабочий кабинет, погруженный мыслями в историю с Винокуровым. Зубатов, большой фанат общения с революционерами (ну и перевербовки оных), согласился выслушать Емельяна, переговорить с ним приватно. Так сказать, вне рамок следствия. Стоило мне это совсем не пяти минут уговоров – час убалтывал Сергея Васильевича, рассказал про достижения парня на поприще фармацевтики, ну и приврал немного, не без этого. Выслушал кучу ответных упреков. Дескать, нельзя заигрывать с революционерами.
Тут я не выдержал и выдал историю о сборе денег, когда я прикованный к постели лежал. Спросил у чиновника по особым поручениям: стал бы он хлопотать за такого человека? В ответ получил, как ни странно, невнятные междометия. Неужели у этого краснобая аргументы кончились? Или это тоже часть игры?
И вот теперь в голове только одна мысль: как уговорить самого Винокурова не лезть в бутылку и покивать Зубатову во время разговора. Неужели это сложно? Совсем даже не обязательно соглашаться. Просто не посылать на три буквы. Решил, что попробую парню передать через родственников записку в тюрьму. Славка говорил, что знает его мать… Должны же к нему пускать на свидания?
– Ты меня слушаешь?
Вика продолжала стоять перед письменным столом, а я, невежа, даже не предложил ей сесть. Вскочил, подвинул стул.
– Слушаю, тут просто… сложная ситуация.
Я коротко рассказал про Винокурова. И это ненадолго отвлекло девушку от ее хотелок. Она начала расспрашивать меня, потом дала пару полезных советов. Многие деловые вопросы быстро решались на разных раутах и светских салонах, которые устраивали московские аристократы.
– Тебе надо выезжать в свет! – выдала заключение Талль. – Как закончится Великий пост – обязательно! Балы…
Девушка мечтательно закатила глаза, но потом опомнилась:
– Мы любим друг друга, и должны быть вместе!
Это было очень сильное заявление, и я замешкался, не зная, что ответить. Потом сообразил:
– Как же к этому отнесется маменька?
– Она покричит, – уверенно заключила Вика, – но потом успокоится! Ведь все можно сделать аккуратно. «Русский медик» сдаст мне в наем апартаменты в клинике. Я посмотрела, на четвертом этаже есть целых три квартиры! Будем жить рядом, будем жить вместе.
– Слухи пойдут. Как же твоя репутация? Не пострадает?
– Я совершеннолетняя! – уверенно заявила Талль. – Учусь на курсах, работаю в клинике. Получаю у тебя оклад. Почему я не могу жить так, как хочу? И с тем, с кем хочу?
– Ну есть же общественное мнение, – промямлил я, уверенный, что после такого поступка все балы и прочие салоны для нас обоих будут на сто процентов закрыты. Не уверен, что даже к генерал-губернатору на официальный прием допустят.
– Значит, ты против?! – Крылья носа девушки начали гневно дрожать. Она опять покраснела. Только теперь явно не от смущения.
– Почему же против? Конечно, я за! Но твою маман надо подготовить. Ты согласна?
– Она опять заведет свою шарманку про свадьбу. Не то чтобы я была против… – Вика лукаво на меня посмотрела. Как же быстро у нее меняется настроение…
– Значит, сначала готовим маму, – заключил я, игнорируя закинутую в мою сторону удочку.
Нет, в эту ловушку опытный холостяк никогда не попадет!

* * *

В клинику пришел Серафим. Я ждал этого визита. Священник был одним из организаторов первого сбора средств, и наверняка его купцы спрашивали о моих успехах. Плюс со всей этой суетой я пропустил несколько воскресных служб, это тоже вызвало беспокойство батюшки. Я вроде бы перешел в другой приход, Николая Чудотворца, что на Курьих ножках, но там случилась кадровая катастрофа: старый священник, отец Алексий, скончался как раз накануне моего переезда, с назначением нового возникли какие-то вопросы, в итоге службы проводил командированный отец Питирим, но я с ним договорился, что лучше уж буду посещать своего старого духовника.
– Ну показывай свои хоромы. – Священник приобнял меня, перекрестился на красный угол.
Делать было нечего, повел Серафима демонстрировать клинику. Половина дома была пустая, палаты тоже не радовали болящими – всего один пациент со сложным переломом, которого бригада подобрала на улице, возвращаясь с вызова. В лаборатории священнодействовал один Славка, в аптеке тоже было пусто – я никак не мог нанять нужного провизора.
Лицо Серафима вытянулось, он явно ожидал бóльшего.
– Может, взглянете на бригады? – потянул я священника в комнату ожиданий. Познакомил с Горбуновым, Лебедевым. Думал, что повезет с Моровским и того не будет, но как назло Вацлав тут же обнаружился, сам спустился знакомиться с батюшкой.
– Католик? – тут же поинтересовался Серафим после окончания официальной части.
Старший врач лишь кивнул.
– Ну, то сейчас дозволяется властями. – Лицо священника сморщилось.
– Вот, думаем на кареты иконки повесить. – Я поторопился перевести разговор от скользкой темы. – Не посоветуете? Ну и освятить, само собой.
Врачи оживились, мы спустились в каретный сарай. Оба экипажа были вычищены кучерами, по полу разбросаны свежие опилки.
– Эту посвятим Пантелеймону Целителю. – Серафим указал на правую карету. – А эту…
Тут батюшка задумался. В сарае прибавилось персонала, все молча ждали решения священника.
– Ну а левая… пусть Николаю Чудотворцу.
– Образки можно повесить? – поинтересовался Лебедев. – Не будет то нарушением церковных правил?
– Не будет, – вынес вердикт Серафим. – Ежели освятим.

* * *

Доктор Малышев поехал на «болит живот». Не первый такой вызов. Живот и грудь – скоропомощной хлеб. С головой, которая население беспокоит чаще, обычно пытаются сами разобраться, в аптеку прислугу за порошком послать или врача вызвать. А вот с брюхом и делами сердечными, да и дыхательными, уже привыкают звонить нам.
А я жду. Мне надо показательное выступление устроить, похвастаться перед коллегами и даже недоброжелателями. А такие непременно имеются. Уверен, в разных кабинетах умные (и не очень) головы уже вещают втихаря про выскочку, который все делает неверно. Как правильно – не говорят, а про ошибки и провалы – с огромным удовольствием. Поэтому я и дал ценное указание врачам: при подозрении на острый холецистит тащить болезного сюда. И старшего врача озадачил повторением топографии печени и желчевыводящих протоков, а то оказалось, что граф немного плавает именно в этой области.
Мало того, для закрепления материала я провел отдельное занятие с последующим зачетом. Очень уж хотелось если не рот заткнуть возможным злопыхателям, то пыл их поумерить, потому что хоть сама операция и не нова, лет шесть как делают во всем мире, но так, как собираюсь это сделать я, не додумался пока никто.
И вот Андрей Германович не подвел. Привез. И меня в приемный покой вызвали, тоже ждали. Малышев даже пританцовывал от гордости за выполненное поручение.
– Вот, Евгений Александрович, смотрите! – потянул он меня к кушетке. – Все точь-в-точь как вы на лекции говорили! И даже на шее участок болезненный!
– Благодарю, Андрей Германович. Показывайте.
Дама – классический пример больных холециститом: тучная, за пятьдесят, и даже волосы обесцвечены пергидролем по модной французской методе. Наверное, в Париже и красила, судя по корням, с полгода назад.
Сначала помыть руки. Врач делает это дважды: перед осмотром, чтобы пациенту приятно было, и после, для собственного удовлетворения. Пока вытирался свежепринесенным специально для главного врача полотенцем, ко мне прорвался муж – тоже тучный, и даже чем-то с женой схожий, что говорило о долгой и счастливой совместной жизни. Вот только большинство волос у него сосредоточилось на лице, а на темени была выдающаяся, архиерейских масштабов лысина.
– Господин Баталов, Христом-богом прошу, спасите! Теща ведь, матушка Соломонии Юрьевны, примерно в таком возрасте от печеночных колик померла! Горе-то какое! Как жить без любезной моей?! Я уж вам пожертвую, не извольте сомневаться!
Для подкрепления серьезности своих переживаний он упал на колени и попытался обнять меня за ноги. Избежал я сомнительного удовольствия, выполнив весьма сложный маневр уклонения. Любящего мужа потащили на выход фельдшера первой бригады, а я, соответственно, направился к любезной Солохе. Интересно, это крестивший ее священник преданным поклонником Гоголя был, или просто в святцах имя попалось?
Холецистит – вообще красавец! И пузырные симптомы налицо, и клиника. А при глубокой пальпации и пузырь удалось нащупать, выпирающий из-под нижнего края печени.
– Температуру меряем, давление, – сказал я и пошел повторно мыть руки.
– Сейчас начнем? Готовить операционную? – подошел ко мне Моровский.
– К чему спешить? – удивился я. – Вы что, на лекции меня не слушали? Золотое окно – семьдесят два часа. У нас чуть больше суток прошло. Сейчас – классика, консервативная терапия. Голод, холод и покой. Есть не давать, разрешить только полоскать рот. И сообщите заинтересованным лицам, что операция назначена… Да пусть на полдень, на завтра. А сами, Вацлав Адамович, потрудитесь еще раз повторить материал. А то выяснять, что такое треугольник Кало, у стола будет поздно.
– Будет сделано, – холодно ответил старший врач и пошел обижаться.
Вот не нравится он мне. Знания оказались не столь обширны, как представлялось вначале. Зато гонору на троих хватит, даже если каждый из них – граф. С коллегами разговаривает, как с быдлом, постоянно пытается поймать их на ошибках. С персоналом не здоровается даже. Ничего, в эту игру можно играть и вдвоем. В итоге Моровский или уйдет, или начнет нормально работать.

* * *

Операционная у нас, конечно, не как в университетской клинике, где можно сотни полторы зрителей рассадить. Поставили десяток стульев чуть поодаль, вот и вся трибуна. И повесили большое зеркало, в котором при определенной доле везения можно было наблюдать операционное поле. У нас студенты не учатся, нам это помещение для работы необходимо, а не спектакли устраивать. По крайней мере, вслух я так говорю. А сам надеюсь, что скоро за право посидеть на одном из этих стульев будет борьба вестись.
Больную подготовили, привезли в операционную и уложили на стол. Понятное дело, я ее перед этим посмотрел еще раз. Температура, кстати, на фоне вынужденной голодовки снизилась. Вчера привезли с тридцать восемь ровно, сегодня уже тридцать семь и одна десятая. Давление чуть повышено, сто пятьдесят на сто, но ведь комплекция, возраст, волнение… Короче, в пределах нормы. Вряд ли на таких показателях стоит ждать кровотечения фонтаном, тем более из мелких сосудов.
Пошли мыться. Моровский вперед меня ускакал, ждал уже в операционной. Когда я зашел, посмотрел на перегородку. Пришли. И не только мои хорошие знакомые Бобров с Дьяконовым, но и… Склифосовский? Я его до этого исключительно на фотографиях видел. Из Петербурга приехал? Вот это экзаменатор… Он ведь до Александра Алексеевича институтской клиникой заведовал. Может, Бобров и пригласил? Но мне не признавался, хотя в последнее время все на бегу, поговорить толком некогда. Захотелось вдруг пойти и пожать руку. Или даже поклониться. Бог с ним, перемоюсь потом. Но выглядеть это будет крайне непрофессионально. Сначала – работа, а после – остальное. Да и сам Николай Васильевич не поймет.
А остальные кто? Ага, эти трое – подчиненные Боброва, видел их. Радулов, кстати, тоже показался из-за плеча какого-то сурово выглядящего господина, как раз поправляющего пенсне.
Интересно, а почему это мой ассистент не по форме одет?
– Принесите Вацлаву Адамовичу маску, – велел я стоящему у двери санитару.
– Мне она не нужна! – гордо заявил граф. – Зачем?
– Затем, что я велел, – опустил я забронзовевшего помощника на землю. – Если мы сделаем посев со слизистой вашего носа и тем паче со столь великолепных усов, как думаете, останется ли чашка Петри стерильной? А мне не надо лишнее микробное загрязнение операционной раны.
Моровский терпеливо снес и завязывание санитаром тесемок вокруг головы, и то, что тому пришлось поправлять маску на носу целого старшего врача. А я после операции еще и операционную сестру прижучу: как она пустила этого охламона? Хотя болезнь эта неизлечима, как станет кто начальником, так сразу у него не только дыхание, но и подошвы ботинок стерильными становятся, то и дело норовят во время операции зайти в зал, как в вагон метро.
Подождали, пока больной дадут наркоз, и приступили.
– Сегодня у нас случай острого холецистита, – начал объяснять я. – Пациентка пятидесяти двух лет, начало приступа печеночной колики – около сорока часов назад. Была доставлена в нашу больницу бригадой скорой помощи из дома. До этого подобных болей не испытывала. Мать пациентки умерла примерно в таком же возрасте от последствий желчекаменной болезни, что позволяет нам говорить о семейном характере заболевания…
– Готово, – сообщил нам Малышев, исполнявший сегодня роль анестезиолога.
А что, сам привез, сам и обезболил. Справедливо, по-моему.
– Приступим, – сказал я, и мы начали обкладывать операционное поле после его обработки.
Уж эту манипуляцию я мог доверить своему помощнику. Студент справится, ничего сложного. Прихватил по углам по маленькому шву, чтобы не сползало, и вперед.
– С учетом всех обстоятельств я решил, что в проведении верхне-срединной лапаротомии нет нужды, и мы можем произвести холецистэктомию через менее травматичный мини-разрез в правом подреберье. Это должно значительно уменьшить период выздоровления после операции и снизит риск осложнений. Приступим. Скальпель. – И я протянул руку.
Что сказать, крючки Моровский держит просто мастерски. Естественно, ход операции я ему изложил, должен же он знать, чем мы будем заниматься. Слушал Вацлав молча, хотя сомнение во взгляде я видел. Еще бы, я собирался произвести операцию по уникальной для этого времени методе. Автор – некто Федор Александрович Аверкиев, хирург, умерший от бокового амиотрофического склероза. Сколько раз мне предлагали защитить диссертацию, ведь материала с лихвой, осложнений чуть не в два раза меньше, а я всех посылал лесом, лень было заморачиваться.
– Давление? Пульс? – спросил я Малышева, когда мы кожу с подкожной клетчаткой и мышцами рассекли, кровящие сосуды перевязали и готовы были приступить к основным манипуляциям.
И посмотрел влево, на публику. Вот оно, господа научные авторитеты! Глаза по пять копеек, рты приоткрыты. Молодцы! Никто не сомневается, что показатели эти во время операции крайне важны, разве что измерить их было нечем. Покупайте аппараты Баталова! Вот только Келер что-то тормозит, никак не начнет розничную продажу. Наверное, набирает запасы. Ладно, хватит лирики.
– Сто тридцать пять на восемьдесят, пульс девяносто, – доложил Малышев.
Манжету наложили перед операцией, Андрею Германовичу оставалось только подсоединить сфигмоманометр да накачать грушей воздух.
– Отлично, продолжим…

* * *

– Сейчас, когда Вацлав Адамович Моровский, старший врач нашей станции скорой помощи, любезно заканчивает самый главный этап операции, я готов ответить на вопросы. – Я оставил графа зашивать кожу и обрабатывать рану, а сам подошел к зрителям и судьям.
– Вы нас всех поразили, – по праву старшего сказал, поднявшись на ноги, Склифосовский. – Замечательно, от первого до последнего движения. С нетерпением буду ждать от вас статью с подробностями.
Бальзам на душу. Никто теперь и слово вякнуть не посмеет с такой-то «крышей». Тайный советник, третьего класса чин! Надо обязательно сфотографироваться с ним. На стол в кабинете поставлю, чтобы все видели. А через пару лет и он себе тоже. Шучу, конечно. Николай Васильевич точно в первую тройку российских хирургов всех времен входит. Вместе с Пироговым и Баталовым.
А праздник продолжился. Как только Моровский наложил последний шов, ему поднесли здоровенную склянку с раствором бриллиантовой зелени, он картинно взял пинцетом салфетку, макнул ее в жидкость и щедро смазал кожу. Красота! Знай наших!

Глава 3

Я подошел и посмотрел на шов. Не совсем ровный, и это, естественно, будет использовано для приведения самомнения графа к более правильным показателям. Да что тянуть, прямо сейчас и начнем.
– Тренироваться надо, господин Моровский, – тихо сказал я ассистенту. – На курином яйце. А то скоро скорняжным швом начнете зашивать, как в патанатомии. У вас первый шов перетянут, еще один – неровный. И это на жалком одном вершке.
Интересно, как тут обстоят дела с протезированием зубов? А то мой старший врач скоро эмаль сотрет, такой скрип издавая.
– Благодарю за помощь, Вацлав Адамович! – громко сказал я, теперь уже для собравшихся. – Надеюсь, вас не затруднит взять на себя подготовку статьи о сегодняшнем событии?
– Почту за честь, – натянуто улыбаясь, ответил граф.
Ну и все, а я – к гостям. Бобров представил меня Склифосовскому. Николай Васильевич руку мою потряс, выразил признательность.
– А я-то ехать не хотел, когда меня Александр Алексеевич позвал. Вчера лекцию студентам читал, – огласил он причину своего приезда. – И тут неожиданно такая встреча приключилась.
Ну и дальше про операцию, измерение давления. Мол, штука новая и полезная. А особенно отметил маски и зеленку. Ну да, кому еще за асептику ратовать, как не первому внедрившему ее. Теперь буду ждать, что и в Петербурге новшество быстрее пойдет.
– А все же первая операция, где вся бригада в масках была, в нашей клинике случилась, – заметил Бобров. – Но тоже с подачи господина Баталова… Кстати, у нас на завтра намечена холецистэктомия. Не сможете продемонстрировать свою методу? Я бы с удовольствием ассистировал, чтобы поближе посмотреть.
– Лучше бригаду из трех хирургов. Мы сегодня вдвоем исключительно по скудости ресурсов оперировали. А так первый ассистент – на расширении раны, для помощи при манипуляциях, перевязке сосудов и желчного протока. Второй держит печеночными зеркалами печень, удаляет лишнюю кровь, желчь из раны. Тем более с таким напряженным пузырем уже риск. Надо было пунктировать, но я уже в ходе операции понял, что можно и без этого…
– А давайте я тоже в бригаду войду, – вдруг сказал Склифосовский. – Учиться никогда не поздно.
– Буду признателен. Но два профессора ассистентами у приват-доцента? – засомневался я.
– Да будь вы даже простым лекарем, я бы в том урона чести не увидел, – успокоил меня Склифосовский.
– Ну тогда пойдемте в мой кабинет, обсудим подробности.

* * *

Вот кто меня радовал постоянно, так это Федор Ильич. Директор навел порядок быстро и незаметно, закупки проводил вовремя и при этом торговался за каждую копейку. Надо обязательно узнать адрес наследников этого самого купца Лапина, послать им письмо с благодарностью за ценного специалиста.
Чириков терпеливо дождался, когда я провожу гостей, и только после этого зашел.
– Вот, Евгений Александрович, посмотрите. – Он разложил передо мной листовки с объявлениями. – Подумал, вас заинтересует.
Динамо-машины… Ведь один раз я при нем обмолвился, что хорошо, если бы у нас электричество было. А он, получается, запомнил, да к тому же искать начал.
– Цена какая? – спросил я о главном.
А в голове уже картинка с бестеневой лампой в операционной, а не этим вот керосиновым убожеством, как сейчас, когда в глубине раны сосуды чуть не на ощупь искать приходится.
– Торговый дом «Сименс и Гальске» на Маросейке, в доме Ерачевых, – показал листовку Чириков, – четыре тысячи триста рублей. А вот у Старовского на Мясницкой, в доме Музея, у них четыре семьсот, доставка из Дрездена, но для нас они могут сделать рассрочку платежа на три месяца. Это за все, включая динамо-машину, локомобиль, проводку, приборы и соединительные элементы, а также лампочки и работу по установке.
Опять деньги! Когда уже я стану настолько обеспечен, что смогу без головной боли подписывать такие счета? Но ведь бестеневая лампа…
– Вот здесь дешевле. – Директор принял мое молчание за сомнение. – Можно заказать динамо, работающее от велосипеда.
– А педали, Федор Ильич, мы с вами крутить будем? – улыбнулся я. – Или проштрафившиеся сотрудники? Ладно, я подумаю. Может, в рассрочку и возьмем. Только надо будет предусмотреть обучение нашего человека.
– Старовский дает маленькое динамо в подарок, что подойдет для велосипеда-тандема. А кому крутить, я найду, – вдруг улыбнулся Чириков.

* * *

Я трясся в раскачивающихся дрожках и в сотый раз жалел о своем глупейшем согласии участвовать в дуэли. Тридцать рублей, конечно, деньги, но не такие уж большие. Для установки освещения в дом мне придется побывать в качестве врача на ста пятидесяти мероприятиях. Учитывая частоту, проще дождаться запуска второй московской электростанции, которая состоится года через два, а до этого просто подкопить денег.
Как хорошо накануне было… Мы провели холецистэктомию у Боброва в клинике, и нам рукоплескали десятка четыре собравшихся там медицинских светил разной величины. Студенты на галерке подсчету не подлежали. Понятно, что приветствовали больше моих ассистентов, но меня со счетов ведь тоже сбрасывать нельзя.
И стрептоцид… Склифосовский при мне звонил Келеру насчет масштабных закупок препарата для своей клиники. Вот деньги, от опта, а не эта оперетка.
Про дуэли я читал у разных авторов. У Пушкина, Лермонтова, Куприна, Чехова, Толстого. Или последний про такое не писал? Не важно. Короче, все представления у меня сводились к картине, где раненый Пушкин лежит в сугробе и целится в Дантеса.
– Вот, барин, как и сказали, Живодерная слобода за Калужской заставой. А вон овраг, – ткнул он в сторону грязным кривым пальцем.
– Здесь нас жди, – бросил Радулов, спрыгивая на землю. Из-за этого голос, которым он отдавал приказ, получился не очень командным.
– Может, теперь уже вы расскажете, в чем дело? – спросил я, когда мы отошли от дрожек.
– Дуэлируют офицер третьей роты первого лейб-гренадерского Екатеринославского императора Александра III полка поручик Неверов и лейб-гвардейской Конно-артиллерийской бригады штабс-капитан граф Шувалов, состоящий при его императорском высочестве великом князе Сергее Александровиче адъютантом, – официальным тоном произнес поручик. – Первый написал пособие по английскому боксу, по примеру барона Кистера. Он знаток, в Лондон ездил, там практиковался. Граф прочитал и предложил сойтись в поединке по британским правилам… В итоге Трифон Александрович проиграл. После чего обвинил графа в грубом нарушении условий, мол, тот вел себя не как джентльмен. И вот мы здесь. Хотя, – намного тише продолжил поручик, – вроде бы на самом деле размолвка произошла чуть раньше. Говорят, Шувалов свел дружбу с кем-то из своих однополчан-преображенцев, а с Неверовым разошелся.
Ну понятно, крепкая мужская дружба – штука серьезная, тут бывают драмы, от которых сценаристы бразильских сериалов рыдают от зависти.
На месте предстоящей дуэли мы оказались не первыми. Поручик Неверов уже прохаживался, о чем-то переговариваясь со своими секундантами. Все трое в форме того самого полка с длиннющим названием, которое я, естественно, не запомнил. И зачем мне сведения, что форма повседневная, потому что без аксельбантов? Я, извините, от армии далек. Но к гренадерам подошел, представился.
Доктор тут – лицо нейтральное, ни к одной из сторон симпатии не испытывающий. Ни к этим расфуфыренным индюкам, ни к тем, что подходят по той же тропинке, что и мы пятью минутами ранее.
Из всей толпы вояк один Радулов выделяется: слегка небрежен в одежде и прическе. Остальные же – типичные метросексуалы. Которые, согласно определению, не геи, просто тщательно за собой ухаживают. Не удивлюсь, если сюда вся компания прибыла непосредственно из парикмахерской. Усики подстрижены, волосики чем-то смазаны и блестят…
Секунданты сошлись, переговорили о чем-то. Если память не изменяет, предлагают решить дело миром. Ага, боксеры-любители отказались. Ну вот, пошло дело. Процедуру вел распорядитель в черном, который, кстати, самым последним приехал. Замерили дистанцию, двадцать шагов, воткнули сабли в землю. Или это как их, палаши? Еще бы знать, чем одна железяка от другой отличается. Спроси меня, какая разница между зажимом Кохера и зажимом Холстеда – в любом состоянии не задумываясь отвечу, а это… не мое.
Так, метросексуалы выбрали пистолеты из деревянного футляра. Показушники. Разделись до белых сорочек, разошлись. А как стоят! Красавцы! Жаль, фотографа нет. Мое место чуть сзади, но я на всякий случай отошел еще и в сторону, а то мало ли куда полетит пуля-дура. Ну все, распорядитель дал команду сходиться, и я на всякий случай пододвинул ногой к себе свой саквояж со всем необходимым для военно-полевой хирургии на минималках.
Подошли. Выстрелили почти одновременно, но первым успел граф. Ну тут как в кино: вытянул руку, прицелился, пальнул. Не, молодец, спору нет, такую дуру на вытянутой руке держать, да еще и пытаться попасть куда-то из древнего гладкоствола… Физические кондиции налицо. Хотя чем им в армии еще заниматься? Не Шопенгауэра же читать.
Ого, мой выход! После рассеивания неслабого облака вонючего дыма оказалось, что Шувалов попал. И Неверов лежит на земле, издавая вопли и корчась. Не до стрельбы парню, не повторит подвиг Пушкина, который с пробитым животом стрелял по Дантесу.
Я бросился к раненому одновременно с криками секундантов «Врача!!!». Зачем орать, если я уже здесь? Тайна сия великая есть. Что имеем? Огнестрельный перелом верхней трети левой большеберцовой кости имеем с повреждением ветви передней большеберцовой артерии, о чем нам говорит характер кровотечения. Однозначно, мазурку ему в ближайшие лет пятьдесят танцевать будет трудно.
Пока я всю эту фигню думаю, достаю цивильный жгут и начинаю накладывать его строго по науке: первый тур, второй впритык, но не сверху… Потом обезболю, разрежу к едреней матери козырный в прошлом сапог со столь же безнадежно испорченными черными штанцами. Модники хреновы.
– Что копаешься, штафирка? – почти истерично закричал мне над ухом, судя по всему, граф Шувалов. – Быстрее! Трифон! Друг мой! Прости! – запричитал он, пытаясь обнять раненного им же дружбана. Или бойфренда, кто их разберет.
– Отойдите, мешаете! – прикрикнул я на графа, отодвигая его локтем. Потому что все эти картинные обнимашки происходили слишком близко от места оказания помощи и элементарно мешали работать.
Меня эти вопли с попытками оскорбить давно не трогают. Наш народ, он такой, особенно в состоянии подпития, и обращать на это внимание – только время терять. Но графу, видать, надо было срочно куда-то выпустить пар после стрельбы из антикварного пистоля. Ничем иным я не могу объяснить тот факт, что меня с руганью подняли за шиворот. Тут уже я не выдержал, просто на рефлексе провел бросок через бедро. Подальше от Неверова. Шувалов как мячик подскочил, бросился снова. Тут подоспели секунданты, буяна оттащили, и я продолжил то, за чем приехал, – оказывать догоспитальную помощь.
Пока я колол морфий, резал и бинтовал, возле меня присел Радулов.
– Вы же дворянин, господин Баталов? – тихо спросил он.
– Ага, – ответил я, накладывая очередной тур бинта на многострадальную голень Неверова.
– Надо вызывать, – констатировал поручик. – Я готов быть вашим секундантом. За шкирку, как простолюдина… Такое не прощают.
У меня прямо закипел мозг. Радулов – секундант Неверова. Это он так решил отомстить графу за «боксера»? Я мысленно взвыл. На кой хрен я здесь? Влез в этот блудняк? Что я плохого сделал, за что мне такое?
– Отказаться, я так понял, нельзя?
– Только если граф принесет вам извинения.
Что же, делай, что должен, и свершится, чему суждено. Я поднялся и подошел к Шувалову, которого все еще держали под руки его секунданты. Конечно, держите меня семеро.
– Граф, вы повели себя бесчестно. Я – тамбовский дворянин Евгений Баталов. Если вы не извинитесь, буду вынужден вызвать вас.
– Перед кем? Перед тобой, штафирка? Завещание пиши! – Шувалов был явно не в себе.
– Мой секундант свяжется с вами. – Я повернулся к Радулову и второму военному, чье имя мне никто не сказал. – Господа, раненого срочно необходимо доставить в больницу. Прошу оказать помощь.

* * *

Неверова мы довезли к Боброву не только живым, но даже в сознании. Радулов хотел тащить «боксера» к военным медикам, но я настоял на университетской клинике: стрептоцид, хорошие хирурги, в профессионализме которых я был уверен. Сдав пациента и получив заверения секунданта, что он будет добиваться для поединка с графом таких же условий, как были ранее, я отправился к себе на Большую Молчановку.
Меня немного потряхивало, но умеренно. Сейчас приму сто граммов коньячка и займусь статьей про тонометр. «Русский медик» хотел что-то из архива профессора Талля, даже телеграмму прислал. Пусть новое будет про давление. Таблица показателей для разных возрастов, весов, мужчин-женщин-детей… Надо вкинуть это все в медицинское сообщество, пусть обсуждают, спорят. А еще надо самому переключиться, чтобы не думать обо всем этом блудняке с дуэлью. Я и пистолета-то в жизни никогда не держал в руках дольше пяти минут. Хоть дуэльного, хоть обычного. Вот была возможность попрактиковаться с наганом, и тот Зубатов отобрал.
– Ты что такой бледный? – Вика остановила свой обычный забег по делам клиники, подошла ко мне вплотную. Белый аккуратненький фартучек на приталенном платье, косынка, по последней моде опускающаяся на спину. Девушка явно доработала госпитальную одежду. Но когда?
И что ей отвечать? Говорить про дуэль или нет? А может, Шувалов еще одумается и принесет извинения? Это он в пылу наговорил лишнего, а сейчас ему сослуживцы мозги вправят. Или не вправят. Какой-то гражданский что-то вякнул, сам должен извиняться…
– Да что-то с утра голова болит. Надо попросить Ли сделать иглоукалывание. – Я посмотрел на часы. – О, как раз он сейчас с внучкой и придет.

* * *

– Дуэль? Это замечательно!
Реакция Ли Хуана на новости о поединке меня поразила. Учитель расплылся в улыбке, похлопал меня по плечу. Вот прям радуется!
– Что же здесь замечательного? – удивился я.
– Что самое важное в дуэли?
– Не быть убитым?
– Смелть – это плосто этап в цепи жизней, – отмахнулся учитель.
Хорошо ему рассуждать. Буддист, верит в сансару и круговорот рождений. Хотя… судя по моей судьбе, некоему Баталову тоже пора задуматься о законах, которые регулируют движение душ в мироздании.
– Ладно… – Я попытался сосредоточиться. – Сохранить жизнь графу Шувалову?
– Кто это?
– Тот, с кем я буду стреляться.
– Тогда ты нашел суть. Сохланить чужую жизнь – самое важное! Нет ничего важнее жизни.
Китаец начал рассказывать про карму, про то, как легко испортить себе посмертие.
– Это все, конечно, очень интересно. – Я посмотрел на часы, извинившись, прервал лекцию. – Но что мне делать прямо сейчас? Дуэль через три дня, а я не умею хорошо стрелять из пистолета. Граф же настоящий бретер, укладывает пулю в монету на двадцати шагах. Сам имел возможность наблюдать.
– И ты укладывай!
– Как?
– Медитация в движении.
Последний месяц мы очень много времени посвятили боевому трансу. Страх, боль, лишние мысли… Я научился избавляться от любых эмоций, которые мешали мне в постижении ушу. Но все это было в статичных позах, стойках.
– Плишло влемя учения кинхин!
Ли объяснил мне, что медитировать, входить в боевой транс можно и в движении. Надо только сделать себе «якорь», то есть любое слово, звук, которые вызовут мгновенное погружение в измененное состояние сознания. Начали мы с ходьбы по кругу, когда шаг делается после каждого полного вдоха. При этом одна рука сжата в кулак, а другая рука сжимает или прикрывает кулак. Все это я делал, погрузившись в первый медитативный слой – Дада Садананда. Он еще назывался «центральная струна». Я прямо нутром ощущал ее позитивную вибрацию, которая поднималась снизу вверх.
– Тепель пистолеты!
После того как я освоил боевой транс в движении, Ли Хуан попросил меня купить дуэльный пистолет. Сделать это оказалось несложно – никаких препятствий или разрешений. Приходи в оружейную лавку, плати и получай лаковую коробку – пистолеты продавались парами.
Все три дня до дуэли, забросив дела скорой, я только и делал, что учился входить в транс в движении, после чего поднимал пистолет и целился в круг, нарисованный на другом конце каретного сарая углем. Каждый день китаец стирал старый круг и рисовал новый. В два раза меньше предыдущего. На третий день он поставил просто точку. И я ее видел, как будто она была прямо перед глазами. Я говорил сам себе свой «якорь» – слово «чок»; прищелкивая языком во рту, погружался в состоянии невесомости и полного умиротворения. Поднимал пистолет. Картинка становилась полностью расфокусированной, ненужные детали пропадали. Только точка. Щелчок спускового крючка, удар курка.
Теперь я, кажется, готов!

* * *

Перед самой дуэлью я все-таки вернулся к делам скорой. Коллеги смотрят удивленно, шепчутся. Наверное, о поединке каким-то образом узнали. Моровский прямо спросил, в чем дело. Чириков завел туманный разговор с намеками на каретный сарай. Пришлось всех загрузить работой, чтобы в отсутствие вызовов народ был занят делом, а не сплетнями. Моровского я посадил разгребать почту, что пришла из Европы после публикаций статей про реанимацию и лечение спины (кто-то сделал перевод на немецкий, пошла корреспонденция от германских врачей). Вику придал поляку написать и выслать в «Дойчес Эрцтеблатт» статью о стрептоциде: пора уже познакомить с лекарством международную общественность. Сам же метнулся с манжетой и тонометром к знакомому стряпчему. Надо уже закончить с бумагами. Яков Иванович быстро оформил все документы на привилегию, обещал в кратчайшие сроки подать их в медицинский комитет для регистрации.
За всей этой суетой время летело незаметно, тревожные мысли отошли на второй план. Чтобы окончательно успокоиться и переключиться, я решился даже пособачиться с властями. Ничто так не способствует душевному равновесию, как ругань с чиновниками. Нет, у кого-то это, конечно, вызывает изжогу и дурное настроение, но только не у меня. Ах, как приятно макнуть иного начальника в нужную статью закона. И смотреть за цветом его лица.
Своей жертвой я выбрал не кого-нибудь, а самого московского обер-полицмейстера Сан Саныча Власовского. Пожарное начальство, похоже, восприняло нашу службу как бесплатное приложение к своим подчиненным и повадились вызывать нас на каждый пожар, даже если горел какой-то сарай. Понравилось. Им, а не мне. Приятно, конечно, что нас ценят до такой степени, но когда пожаров с десяток за сутки, да еще и в разных концах города, это перебор. А когда за это еще и не платят, весело вдвойне. В итоге я запретил бригадам выезжать на «красных петухов» до того, как власти разберутся с оплатой. Но город почему-то не торопился.
Поехал разбираться к московскому обер-полицмейстеру, которому подчинялись все огнеборцы. Ожидая в приемной, сказал сам себе «чок», помедитировал. Ибо ждать пришлось долго: посетителей было много, некоторые особенно именитые шли «вне очереди». Наконец, ход дошел и до меня.
Сан Саныч Власовский оказался как с картинки: пушистая борода, бакенбарды. Лысина на голове была весьма удачно компенсирована волосатостью нижней части лица. Характер у полицмейстера тоже был на удивление добродушным. Никакого начальственного рыка.
Хозяин кабинета встал, демократично пожал мне руку, пробормотал как бы про себя:
– Наслышан, наслышан. – И уже громче спросил: – Чай или кофе?
Позвонил в колокольчик, тут же нарисовался секретарь, коий и был отправлен за чаем и баранками.
– Что нынче медицина говорит насчет чая? Полезен, вреден? А может быть, кофе? У меня повар отлично его варит.
– Медицина этот факт установила совершенно точно.
Я решил пошутить и рассказал про шведского короля Густава Третьего, который был так озабочен вредностью чая и кофе, что даже решился на научный эксперимент длительностью двадцать с лишним лет. Густав освободил двух преступников-близнецов из тюрьмы. Назначил к каждому по доктору. И заставил одного преступника пить только чай. Другого – только кофе. Смертельные дозы. Врачи должны были фиксировать все изменения в организмах бедолаг. Натуральный близнецовый эксперимент из будущего, правда, на совсем маленькой выборке. Сначала умер доктор первого близнеца, потом – врач второго. Затем и самого Густава застрелили в Шведской опере. А близнецы все жили и в ус не дули.
Анекдот заставил Власовского засмеяться и окончательно расположил полицмейстера ко мне. Мой рассказ про «скорую» был выслушан со всем вниманием, стоимость выезда бригады на пожар была тут же оценена в три рубля. Это при любом раскладе, хоть с пострадавшими, хоть без. Власовский даже не торговался, тут же написал записку в бюджетную комиссию Думы, которая распределяла «пожарные» деньги.
Ну что же, теперь я за будущее московской «скорой» спокоен. Дали «пожарные» деньги, дадут и за сбитых на дорогах прохожих, за утопленников… Тут главное начать.

* * *

Место то же самое. Разве что температура воздуха чуть выше. И местные птички каркают погромче. Уж не на мои ли похороны? От нервов все. Успокоиться надо, привести мысли и чувства в гармонию, а потом… как шарахнуть, чтобы места мокрого не осталось! Я улыбнулся. И правда, что расстраиваться? Очень скоро исход поединка станет известен всем выжившим, и мы отправимся кто куда.
Доктором, так как самообслуживание запрещено, я пригласил Данилкина. А что, Адриан уже в курсе, это раз. Ну и тридцатка в хозяйстве ему не помешает. Так что в итоге я получил все удовольствие за половину стоимости. Почти как ковбои в анекдоте.
Прибыли мы чуть загодя, минут за десять до назначенного времени. А как же, опоздаешь на пятнадцать минут – объявят уклонистом, и никакие пробки оправданием не послужат. За последнее время я стал просто спецом по дуэлям. Радулов рассказал. Со вторым секундантом, поручиком Сенкевичем, я только познакомился и второй раз увижу его сейчас. Точно так же, как и секундантов графа. Хотя нет, первый раз был, когда эти два брата-акробата не удержали своего милого дружка от необдуманного поступка, второй – когда все секунданты заявились ко мне на работу уточнять условия, а сегодня – уже третий. Надеюсь, последний.
Выяснилось, у нас еще вполне не кровожадное мероприятие. потому что есть варианты стрельбы чуть не в упор, да еще и с последующим поединком между секундантами. Дичь и средневековье. Утверждение справедливо для всех вариантов.
Согласно правилам, все участники должны приветствовать друг друга поклоном. Я изобразил облегченный вариант вежливого, не дотянув до стандарта градусов пятнадцать. На грани хамства, но без перехода таковой.
Оказывается, до рубашек надо раздеваться только при дуэли с использованием холодного оружия, поэтому мне на красоту жеста плевать. Прохладно на улице, начну дрожать, а это сильно мешает сосредоточиться. Перетерпит модник.
Распорядитель предложил примирение, и я отказался вслед за графом. Тогда нам подали пистолеты, до этого лежавшие в футляре из полированного темного дерева. Тяжелый, собака, у меня вроде чуть легче был. В последний момент я добавил Шувалову капельку беспокойства, взяв пистолет, на который он смотрел. Вряд ли они чем-то отличаются, у нас не роман Понсон дю Террайля со злодеями в масках, тем более что мой противник в победе уверен.
Настроиться по рецептам древних удалось необычайно быстро, будто я каждый день этим занимался часов по пять на протяжении последних ста лет. Команда распорядителя донеслась как через слой ваты, и я тут же поднял свой пистолет.

Глава 4

Арестовали меня ночью. В прихожей раздался какой-то шум, ругань Кузьмы. Дверь спальни открылась, внутрь вошел мой старый недобрый знакомый Емельян Федорович Хрунов с керосиновой лампой в руках, наплевав на все нормы приличия – в мокрой шинели и даже не сняв галоши. За ним толпились полицейские чины в форме, какой-то пожилой мужчина в очках, с тростью. Я очень порадовался, что отговорил Вику переезжать и предложил сначала провести подготовительную работу с маман, иначе мы не вытерпели и эту ночь явно спали бы в одной постели. А тут такая «представительная» делегация. Скандал на всю Москву.
– Что за бесцеремонное вторжение?! – Я сел в кровати, изобразил гнев на лице.
– Баталов Евгений Александрович? – усмехаясь, спросил Хрунов.
– Знаете же, кто я. Мы знакомы. И что вы тут делаете?
– Порядок такой. – Прокурор прошел в комнату, поставил лампу на стол. – А делаю я тут свою службу.
– Вы же районный прокурор…
– Повысили до товарища городского. – Емельян Федорович ласково улыбнулся, оперся на стул. – Не соблаговолите ли одеться, господин Баталов?
– Может, скажете, для чего вы тут?
– Произвести задержание преступника.
– За что?
– За поединок, коего последствием будет смерть, или нанесение увечья, или тяжкой раны, виновный в том, если обида, давшая повод к сему, или же в случае, когда того узнать с достоверностью нельзя, – Хрунов, подняв глаза к потолку, явно цитировал какой-то документ, – если вызов на сей поединок сделан им, подвергается заключению в крепости на время от четырех лет до шести лет и восьми месяцев. Статья одна тысяча пятьсот три Уложения о наказаниях уголовных и исправительных Российской империи.
Надо было видеть, с каким торжественным выражением лица произнес это прокурор. Имеет повод. Десять граммов свинца отправились прямиком в плечо Шувалова. Графа развернуло на месте, после чего он закричал и упал лицом в талый снег. Я дошел до барьера, встал как положено: может, Шувалов владеет левой и сделает ответный выстрел. Но нет, боль оказалась слишком сильной, секунданты позвали врача. Дуэль была завершена.
– Судить вас будут. И в крепость.
Лицо Хрунова просто светилось от счастья. Как же… Укатал удачливого конкурента в тюрьму. Теперь может заново подкатить к Виктории. Только вот Талль такого никогда не простит – я уже успел немного изучить характер девушки. Твердый как сталь. Если чего-то решила, добьется.
– Ну, мы это еще посмотрим. А вы кто? – Я повернулся к седому с тростью.
– Судебный следователь Бринн, – представился чиновник. – По министерству юстиции.
– Прямо опасного преступника задерживаете, – усмехнулся я. – Вызвать надо было, сам бы явился.
– Ироды…
Я услышал, как ругается Кузьма, потом голос доктора Горбунова, который снимал квартиру у «Русского медика» на нашем этаже. Он спрашивал заспанным голосом, что случилось.
– Вот и вызываем. Не смог отказать себе в удовольствии, хоть и не обязан участвовать, – снова усмехнулся Хрунов. – Вы ведь, Евгений Александрович, будете вести себя смирно?
– Я буду вести себя по закону. И потребую адвоката. А сейчас, господа, выйдите, мне надо одеться. Не думаете ли вы, что я выпрыгну с третьего этажа?
Хрунов заколебался, глянул в окно.
– Хорошо, только быстро!

* * *

Привезли меня не куда-нибудь, а в знаменитую Таганскую тюрьму.
– Таганка, все ночи полные огня, – напел я негромко, удивляя конвоиров. – Таганка, зачем сгубила ты меня?..
В «приемном» обыскали, удивляясь, почему доставили прямо сюда, а не в арестантский дом при полицейской части. После чего проверил врач. Ну как врач… Косматый мужик в заляпанном сером балахоне. Смотрел, разумеется, вшей и прочую живность. Тюремный чиновник зачитал мне правила нахождения в Таганке, после чего повели фотографировать. Анфас и профиль.
Ослепленный вспышкой, я пал духом, сдал под опись часы – больше ничего ценного у меня при себе не было. Никакой арестантской одежды мне не выдали, лишь тюфяк, ложку с железной тарелкой и кружку. На этом процедура была закончена, меня определили в одиночную камеру. Типа карантин. Я развернул скатку матраса, внутри которой оказалось тоненькое одеяло и подушка, завалился на нары. Камера три метра на два, привинченный стол и стул, вонючая донельзя параша с крышкой в углу камеры в качестве туалета, высокое окно с решеткой, из которого неимоверно сквозило.
Лег на нары, попытался заснуть. Получалось плохо – сильно себя жалел. А это, как известно, занятие саморазрушительное. Поэтому попытался переключиться на сочувствие другим людям.
Кого бы пожалеть? Вику? Совратил невинную девушку, испортил ей судьбу. И хорошую партию с Хруновым, кстати. Сейчас бы уже, поди, была женой самого товарища городского прокурора. Я засмеялся. Этот товарищ, если его в пятом году не пристрелят, в семнадцатом первым делом отправится прямо на мое место. Возьмут вместе с женой в качестве заложников. А потом расстреляют. Это если не сбежит в Париж, где он в лучшем случае устроится работать таксистом, а супруга – проституткой.
Нет, жалеть Талль категорически не получилось, я ей, выходит, выдал путевку в жизнь. В будущем вся медицина будет стоять на женщинах-врачах, как земля на слонах. Да и не совратил я Вику, все у нас случилось по взаимному желанию и… любви? Тут я крепко задумался, пытаясь разобраться в своих чувствах. С ходу не получилось. Опять вернулся к сожалениям.
Винокуров? Нет, этого тоже не жалко. Все, что мог, я для него сделал. Славка отвез семью с вокзала на свидание, на словах ему все инструкции передали. Он теперь сам хозяин своей судьбы. Здесь я опять засмеялся. А ведь Емельян, вполне быть может, сидит где-то тут рядом, по соседству. Можно даже перестукиваться. Или что там делают порядочные арестанты? Пускают «дорогу» через решетки с малявами? Хотя последнее, наверное, из криминального опыта будущих сидельцев.
А может, мне графа пожалеть? Десять граммов свинца в плечо – это, вполне возможно, раздробленные кости, которые тут сращивать правильно еще не умеют. С полноценной правой рукой можно попрощаться, инвалид на всю оставшуюся жизнь. Это если еще не загноится рана и Шувалов не отправится на кладбище. Это Неверова я отвез к Боброву и стрептоциду, а графа-то, небось, отправили к военным хирургам. Нет, жалеть Шувалова тоже не получалось. Он выбрал свою судьбу сам.
О! Власовский! Вот кому можно посочувствовать. Я только сейчас осознал, что на милого, доброго обер-полицмейстера повесят Ходынку. Ну а кого еще делать виноватым? Не царя же и не великих князей. Эти прямо по пословице: жена Цезаря вне подозрений. Так что козлом отпущения точно сделают Сан Саныча. Недосмотрел, прозевал. Вот кому бы помочь! Съездить, что ли, на Ходынское поле и осмотреться, что там можно сделать?
И в третий раз я горько засмеялся. Ездок из меня сейчас – три метра вперед и сколько же назад.

* * *

Мое самоедство прервал стук ключа по железу в коридоре. Откинулась кормушка в двери, зычный голос произнес:
– Завтрак!
Еда не поражала воображение: перловка на воде и кусок серого хлеба. Никакого чая – в кружку налили кипятка, и радуйся. Думал, что после завтрака меня отправят на допрос, но, увы, никто судьбой приват-доцента Баталова не интересовался. Никаких прогулок, душеспасительных бесед. Обо мне просто забыли. Чтобы не вернуться к самоедству, выполнил малый разминочный комплекс у-шу, помедитировал. Потом потренировал вход в боевой транс, который меня уже один раз так здорово выручил.
После обеда, который представлял собой постные щи с таким же, как и на завтрак, серым хлебом, я собрался начать качать права. Мне даже не предложили за свои заказать доставку еды. Что там делают правильные сидельцы? Объявляют голодовку? Требуют встречи с начальником тюрьмы? Но рушить режим не пришлось – за мной пришел тюремщик, объявил «на выход с вещами».
Голому собраться – только подпоясаться. Завернул все свои нехитрые пожитки обратно в матрас, вышел в коридор. Привели меня обратно в «приемный покой», где осматривал доктор и обыскивали. И тут было шумно. На бледного Хрунова кричал полный краснолицый господин в пенсне, явно военный, потому что в форме, чью принадлежность я затруднялся узнать. В сторонке сидел уже знакомый мне следователь Бринн, меланхолично курил в потолок.
– …вам что, Высочайшее утверждение особых правил разбирательства ссор в офицерской среде не указ?
– Правила касаются только офицеров. – Хрунов суетливо вытер со лба пот платком. – Господин Баталов не служит в армии!
– На сей счет есть третий параграф. – Красномордый вытащил тоненькую книжечку из портфеля, открыл по закладке: – «В случае столкновения офицера с лицом гражданским, если это лицо правоспособно для удовлетворения, то дело мало чем разнится от столкновения между военнослужащими, в этом случае командир части передает дело на рассмотрение суда общества офицеров, которое и разрешает вопрос как и о правоспособности гражданского лица, так и о необходимости вызова на дуэль этого лица…». Я вам официально заявляю: господин Баталов признан правоспособным. Его судьба будет решаться генерал-губернатором, в штате которого служит граф Шувалов!
– Я протестую!
Хрунов затравленно посмотрел на меня, я же, игнорируя его взгляд, сбросил матрас прямо на пол, прошел к рукомойнику, с наслаждением умылся.
– Что вы молчите, господин Бринн? – Прокурор попытался вызвать подмогу в лице следователя.
Тот тоже достал какую-то книжицу, процитировал:
– Циркуляр номер семьдесят дробь шесть по Военному ведомству. «Следственное производство о поединках между офицерами, по роду своему подлежащее судебному рассмотрению, препровождается с заключением прокурорского надзора подлежащему начальнику, от которого, вместе с бывшими по данному случаю постановлениями Судов общества офицеров, представляется по команде военному министру для всеподданнейшего доклада государю императору тех из сих дел, которым не признается возможным дать движение в установленном судебном порядке».
Я, честно сказать, вообще ничего не понял из прочитанного, но присутствующие прониклись упоминанием государя императора. Лица стали торжественные, даже Хрунов перестал киснуть.
– Значит, дело будет рассмотрено в полку графа Шувалова, а затем поступит на апробацию великому князю и военному министру?
– Именно это я вам и сказал сразу, когда вы собрались арестовывать господина Баталова, – покивал Бринн. – Но нет же пророка в своем отечестве. Боюсь, господин приват-доцент теперь может требовать с вас извинения.
Все посмотрели на меня. Я же, продолжая игнорировать «почетное собрание», выглянул в соседнюю комнату, где за столом сидел знакомый мне тюремный чиновник и делал вид, что не греет уши.
– Часы отдайте! Которые по описи.
Мне тут же вернули брегет, который я завел и с большим удовлетворением запихнул в наружный карман пиджака. А жизнь-то налаживается. Ну попостился чуток, так ведь диета полезна для здоровья. Ну и меня слегка вернули с небес на землю.
– Господин Баталов, меня зовут Петр Григорьевич Свищов, – представился красномордый, когда я вернулся к «почетному собранию». – Военный прокурор московского округа. Имею поручение генерал-губернатора доставить вас для разбора дела.
– Ну раз имеете поручение… – Я повернулся к Хрунову. – Что же касаемо вас, Емельян Федорович, то готов выслушать ваши извинения завтра в двенадцать пополудни при сотрудниках скорой помощи. Раз уж вы арестовывали меня при них.
Лебедев видел, как меня сажали в тюремную карету? Видел. Небось уже вся клиника в курсе моей беды, а Вика так и вовсе на стенку лезет от тревоги.
– Не слышу ответа! – надавил я на прокурора.
Все присутствующие смотрели на Хрунова с интересом. Прогнется или нет.
– Дождусь разбора дела генерал-губернатором, – тихо произнес Емельян Алексеевич, опуская глазки.
– Очень на это надеюсь, – я повернулся к Свищову. – К вашим услугам, Петр Григорьевич.

* * *

Поехать не получилось. Ибо пришлось «плыть». Весна совсем вступила в свои права в Москве, и город начало заливать. На улице было по щиколотку воды, шел мелкий противный дождь. За сутки, что я провел в тюрьме, снег практически везде исчез, резко потеплело.
– Ох, беда, беда, – жаловался потом по дороге Свищов. – Теперь жди утопленников по всему городу.
На Тверской воды пока было мало, наша карета подъехала к центральному входу дворца генерал-губернатора. Тут же к нам бросились слуги в ливреях, приняли верхнюю одежду. Появилась возможность себя разглядеть у огромного, в человеческий рост, зеркала, что стояло недалеко от парадной лестницы. Зарос немного, но вид бодрый, глаза горят. Да, решается моя судьба, но я почему-то спокоен и уверен в себе. Интересно, почему?
– Сергей Александрович уже был в госпитале у графа Шувалова, – прошептал мне на ухо Свищов. – Тот повинился в поединке, просил прощения, что подвел великого князя.
– Два раза!
– Простите, что?
– Повод к первой дуэли был тоже ерундовый, уж поверьте мне. Я расспрашивал Неверова, пока вез его в университетскую клинику.
– Слышал, слышал, – покивал военный прокурор. – Это дело тоже поступило на рассмотрение Офицерского собрания Екатеринославского полка.
– Господин Баталов, прошу вас, его императорское высочество ждет вас. – К нам подошел высокий дворецкий с такими огромными бакенбардами, что им позавидовал бы любой генерал.
А как же Свищов? Я посмотрел на прокурора, но тот только покивал мне в сторону лестницы. Придется идти без него.
Принимал меня великий князь в небольшой гостиной, где буквой П стояло несколько диванов. Выглядел губернатор точно так же, каким я его запомнил на выставке фонографов: высокий дядька, будто аршин проглотил. Аккуратные усики и бородка, надменный вид: вы мне все давно и много должны. Ну и всякое золотое шитье, аксельбанты и прочая броская бижутерия на мундире. Глаза слепит, да.
– Что же, господин Баталов, – начал первым разговор великий князь после моего поклона. – Расскажите мне о случившемся.
Стоя напротив губернатора, коротко поведал о причинах дуэли. Указал на то, что защищал свою честь и в целом меня бы устроили извинения графа, но тот отказался.
А чего это Сергей Александрович так неуловимо морщится, когда меняет позу? Вот прям легкая, еле заметная тень на лице появляется. И когда встал пройтись возле камина, тоже все слегка неловко выглядело? Ба… Да у князя, похоже, проблема со спиной! Отсюда и такая странная осанка. Корсет на нем, что ли?
– …дела у скоропомощной клиники?
Тут я понял, что прослушал последнюю фразу губернатора и надо наверстывать.
– Москвичи весьма довольны, ваше императорское высочество. – Я попытался вспомнить цифру пациентов, которых мы обслужили, но с ходу не смог. – Имеем благодарственное письмо от двух пожарных инспекторов и участкового пристава.
Последнее было от Блюдникова, которого я попросил дать бумагу по симулянту. Приставу не трудно, а мне можно блеснуть перед князем. Который, похоже, просто не знал, какое решение принять по дуэли, и поэтому тянул время. С одной стороны, ранен его адъютант и просто так дело спускать на тормозах не комильфо. С другой стороны, граф Шувалов явно неправ, о чем уже успел признаться и наверняка даже получил прощение.
– Что же мне, господин Баталов, с вами делать? – как бы про себя произнес губернатор, усаживаясь обратно на диван.
– Позволить мне осмотреть спину вашего императорского высочества, – внезапно для себя брякнул я.
Брови князя взлетели вверх: я сумел удивить дядю царя.
– Простите, что вы сказали?
– Полгода назад я, так же, как и вы сейчас, – я решил рискнуть и пошел ва-банк, – страдал от сильных болей в спине. И даже был некоторое время парализован ниже пояса, но сумел вылечиться благодаря иглоукалыванию и особому китайскому массажу. О чем вышла статья в медицинском журнале.
Про растяжку рассказывать сразу не стал – долго и муторно объяснять. Экзотический китаец – это броско и цепляет.
– И в каком же журнале?
Великий князь явно заинтересовался.
– «Практическая медицина».
Сергей Александрович позвонил в колокольчик, в гостиной тут же нарисовался слуга.
– Пошлите за моим секретарем, пусть принесет последний… – Романов посмотрел на меня, и я слегка поклонился, соглашаясь, – номер «Практической медицины».
– И что же… Эти методы так быстро подействовали? – Великий князь внимательно на меня посмотрел, после того как слуга закрыл за собой дверь.
– Прошу поверить. – Я наклонился вперед, легко достал пальцами рук носки ботинок. – Могут помочь и вашему императорскому высочеству.

Глава 5

Звать на помощь Сергей Александрович никого не стал. Сам начал расстегивать пуговицы на мундире, и когда я шагнул вперед, только мотнул головой в сторону, не соглашаясь и на мое участие.
– Ваше императорское высочество, разрешите помыть руки перед осмотром, – сообщил я о своей нужде и удостоился кивка в сторону двери в углу комнаты.
Очень пристойно тут: без излишней роскоши, золотого крана нет, но мрамор присутствует. И полотенец висит штуки четыре, чтобы повторно не использовать. Вытерев руки одним из них, я поискал глазами какую-нибудь корзину для грязного белья, но на виду такой не имелось. Положил полотенце на край мойки – не на пол же бросать, как в отеле.
Пока я мыл руки, мундир уже повис на спинке стула, а великий князь снимал рубашку – медленно и местами печально, потому что действие сопровождалось гримасами боли.
О, да тут целый бронежилет! Корсет знатный, со стальными вставками, ничего не скажешь. Сделан по фигуре, не ширпотреб какой, старались люди. Но очень жесткий, не предполагающий никаких движений ни по одной оси. Ясен пень, это будет причинять страдания. Но я ни разу не ортопед, никакого трехмерного моделирования у меня в кармане нет, так что корсет по технологиям двадцать первого века прямо сейчас на коленке не сварганю. Посмотрим, что там под этим сооружением.
Ну вот, справился великий князь со всеми застежками. Стоит, держится одной рукой за спинку стула.
– Ваше императорское высочество, пожалуйста, сядьте лицом к спинке, – показал я на его точку опоры. – Мне надо оценить состояние позвоночника.
Так, что тут у нас? Сколиоз, обзовем его грудо-поясничный, вершина дуги примерно на десятом-одиннадцатом грудных позвонках, искривлен вправо. Угол… Да градусов двадцать пять, ближе к тридцати, пожалуй. На глазок все, конечно, у меня тут даже школьного транспортира под рукой нет. Да и без рентгена эта оценка не очень точная, так, плюс-минус пол-лаптя. Но степень проблемы оценить можно.
Ладно, поехали дальше. Мышцы… Слабенько, на грани атрофии… А что есть, так задеревенело… А ведь травматологию с ортопедией я очень давно изучал, эта часть медицины у меня в почти зачаточном состоянии. Полезу сам – обязательно накосячу. В ста случаях из десяти возможных. Особенно на великокняжеской спине. А тут и массажиком пройтись, и гимнастику соответствующую…
– А вы из каких Баталовых? – вдруг поинтересовался великий князь.
– Из тамбовских, ваше…
– Наедине разрешаю называть меня по имени-отчеству, – оборвал меня Романов.
– Благодарю за доверие… – пролепетал я, снова кланяясь.
Ошарашил меня князюшка, что и говорить. Это я, получается, не только прощен, но и приближен? Насчет мужской дружбы я даже не думал: судя по фактуре адъютантов, даже если слухи верны, тут в чести двухметровые здоровяки. Но в целом болячка как бы не располагает к постельным утехам. Хоть с мужчинами, хоть с женщинами. Согнуться – проблема. Лечь самому – целый квест.
– Что скажете, Евгений Александрович? – спросил Сергей Александрович, когда я предложил ему одеваться.
– Случай, конечно же, от моего отличается, и сильно… – Я помог застегнуть корсет. – Но кое-что сделать можно. Уж облегчить ваше состояние так точно.
Послышался стук каблучков, и в гостиную вошла высокая статная женщина со сложной прической. Красивая, прямо глаз не отвести! Правильные черты лица, осанка, фигура… Очень породистая. А глаза как у лани… С большими ресницами, грустные. Видеть ее до сегодняшнего дня мне не доводилось, но на столе стоит фотография в рамочке, на которой присутствуют Сергей Александрович и прильнувшая к его плечу дама, точь-в-точь та, что зашла в гостиную. Это, значит, у нас Елизавета Федоровна, великая княгиня и супруга генерал-губернатора, в девичестве – принцесса Гессен-Дармштадтская.
– О, ты не один, – с едва уловимым акцентом заметила она и начала разворачиваться, чтобы уйти.
– Ваше императорское высочество, – поклонился я.
– Останься, дорогая, ты нам нисколько не мешаешь, – сказал великий князь. – Это доктор Баталов. – Тут я еще раз поклонился. Прямо заводной болванчик. – Я тебе рассказывал, он основал скорую помощь в Москве. Евгений Александрович любезно согласился осмотреть мою спину.
А про дуэль-то молчком!
– И какое заключение вы дали, господин Баталов? – спросила великая княгиня, мило мне улыбнувшись. – Скорая помощь? Я помню, вы подавали прошение.
Я вздохнул про себя. Какая же она все-таки симпатичная. Но не нашего поля ягода, с ней даже легкий флирт может привести к печальным последствиям. И неуклюжий комплимент тоже, наверное. Так что кланяемся и улыбаемся.
– Ваше императорское высочество, произошедшее с его императорским высочеством совсем не похоже на случившееся со мной. Будучи после травмы длительное время прикован к постели, лишь посредством специальной гимнастики и других средств смог снова встать на ноги…
Никаких уточняющих вопросов не последовало, только Сергей Александрович кивнул, предлагая поскорее перейти к основной части.
– Не являюсь специалистом в ортопедии, поэтому хотел бы для лечения предложить другого человека, с помощью которого, собственно, и смог излечиться.
– Да, конечно. И кто он? – с интересом спросила великая княгиня.
– Есть небольшое затруднение, ваше императорское высочество… Он китаец.
– Не вижу препятствий, – чуть помедлив, ответил Сергей Александрович. – Если поможет… Мой адъютант свяжется с вами.
Великий князь начал одеваться, а я, пятясь задом и пару раз изобразив поклон, покинул гостиную и почти столкнулся с Власовским, ожидающим приема.
– Здравствуйте, Александр Александрович, – поприветствовал я обер-полицмейстера.
– А, Евгений Александрович, – грустно ответил он и тут же повернулся к секретарю. – Немедленно доложите обо мне! Скажите, затопило хлебные склады братьев Сапожниковых! Беда!

* * *

Мое возвращение на «скорую» вызвало если не кратковременный митинг, то многолюдную торжественную встречу. Все, кто только в это время присутствовал на работе или рядом с ней, сочли своим долгом показаться на глаза и сообщить что-то из области сочувствия и поддержки.
Собравшихся я волевым решением разогнал по рабочим местам, а то нашему народу только дай почувствовать праздник, вмиг начинается стихийная сервировка стола в стиле «соседи по гаражу на капоте». Минутой спустя появляется алкоголь в количествах, явно превышающих физиологические потребности, а через пятнадцать минут среди присутствующих непременно обнаруживается гармонист и объявляется конкурс исполнителей частушек. Так что всем работать, а то солнце еще высоко.
Ясное дело, сначала я пошел в разоренную прокурорским произволом квартиру. Помыться, побриться, переодеться в чистое. И только после этого – обедать. Потому что в результате всех этих злоключений хочется уже не есть, а жрать.
Только наивным людям кажется, если на дворе Великий пост, то все питаются преимущественно воздухом и водой. Извините, но если нельзя есть мясо и животные жиры, то остаются рыба со всякими морепродуктами, да и овощи тоже. А жареную картоху я вообще предпочитаю на подсолнечном масле. На крайний случай – на оливковом. Оно хоть и полезнее, но не такое вкусное. К тому же я сейчас отношусь к категории больных, странствующих и кого-то там еще, кому можно все. И вообще, пост в душе, а не на столе, поэтому Кузьма вполне одобрительно отнесся к заказанному куску ветчины и гренкам со сливочным маслом и красной икрой, которая сейчас предметом роскоши быть не может даже теоретически, равно как и черная. И картошечки той самой, с хрустящей корочкой! И рыбки жареной! Осетринки, чтобы костей поменьше! Мечи на стол всё! И гармониста, гармониста…
Возомнивший себя дворецким Кузьма моментально передал ценные указания младшему по званию – Алексею, и тот помчался в ближайший трактир, заказывать то, чего нет у нас в кладовой. Я тут пока соберусь, все на столе будет.
В самый разгар гастрономических терзаний пришла Вика. Глаза, как и положено, на мокром месте, крылья носа покраснели, подрагивают. Переживала. Но вытерпела целых двадцать минут, чтобы соблюсти приличия и не мчаться за мной стремглав. И ведь хватило ума не бросаться при всех на шею. Ставлю плюс. Жирный.
Вот чуть до конфликта не дошло. Тут я весь в кулинарных фантазиях, а потому, конечно же, эмоционально туповат. И приходит девушка, к которой я неровно дышу, и вообще, у нее на меня далеко идущие планы, а мысли дальше той самой картошечки с румяной, повторюсь, хрустящей корочкой, с лучком и даже зубчиком чесночка, прожаренным исключительно для придания вкусу особой ароматной тонкости. Вика почувствовала, что как-то не так происходит встреча, и начала допрос. Естественно, я сослался на усталость и пережитую эмоциональную бурю, но заподозрила что-то. А нечего к голодному мужику подходить и чувства показывать! Это все от неопытности, со временем пройдет.
И вот в момент, когда влага начала копиться в уголках глаз Виктории Августовны, примчался Алексей-спаситель и приволок кучу еды. В том числе и понятно что, до сих пор шкворчащее в судке.
– Садись, будем пировать, – пригласил я Вику.
И она согласилась. За что получила краткую версию моих приключений. История с великим князем, а заодно и великой княгиней привела ее в священный трепет, перед которым померкло даже возмущение проступком негодяя Хрунова. И я был вынужден повторить всю историю в мельчайших подробностях: кто во что одет был, чем пах и так далее… За исключением сведений, составляющих врачебную тайну, естественно. Не хватало еще стать источником сплетен о состоянии здоровья такой особы. Тогда Сахалин мне обеспечен до конца жизни. А Чехов оттуда уже уехал, перемолвиться не с кем будет.

* * *

В мое отсутствие, хоть и весьма непродолжительное, руководство осуществлял следующий по должности. И сейчас старший врач держал ответ в моем кабинете. Кстати, за мой стол он залезть не успел, что, несомненно, говорит о том, что сообразительность у него есть. Или это такт? Неважно.
– Евгений Александрович, за время вашего отсутствия обслужено девять вызовов, из них три по просьбе пожарной охраны. Как вы и распорядились, сведения собираются отдельно. Доставлен в стационар один мужчина с подозрением на острый аппендицит. Сейчас его состояние…
– Потом, – оборвал я поляка. – Это терпит? Продолжайте.
– Все сотрудники на рабочем месте, подвижной состав без особенностей.
Вот уж не думал, что шуточное название лошадиного парка так приживется. Наверное, Моровский нашел в этом особый бюрократический изыск.
– Что же, посмотрим аппендицит. – Я начал подниматься из-за стола.
– Есть еще кое-что, – с видом заговорщика произнес Моровский.
Ого, что-то новое. Какая-то дружественность промелькнула в его словах. С чего бы это?
– Говорите.
– Вот, посмотрите. – Он открыл папку, которую я завел для входящей корреспонденции, и достал газету.
«Московский листок», желтая газетка. Если бы не заметки самого Гиляровского, в руки брать противно было.
– И что здесь? – иронично спросил я. – В Люберцах родился двухголовый теленок, а Матрена из Алтуфьево сообщает, что земля скоро налетит на земную ось?
– На второй странице посмотрите, Евгений Александрович, – не прореагировал на явную издевку граф.
Я развернул газету. И что здесь? Пожар, кража, еще пожар… Вот о чем Моровский говорит! «…апрѣля с.г. произошелъ поединокъ между графомъ Ш. и приватъ-доцентомъ Б. Причиной послужило недостойное поведеніе графа Ш. Дуэлянты стрѣлялись на пистолетахъ. Б. получилъ удовлетвореніе. Происшедшее разсматривается въ особомъ порядке».
Теперь понятно, почему Моровский изменил отношение ко мне. До этого постоянно создавалось впечатление, что у нас тут вынужден скрываться принц в изгнании, которого нагрузили грязной работой. И вот что десяток слов в дешевой газетке делают! За своего принял! Ничего, я еще сделаю из Вацлава настоящего хирурга.
– Благодарю, – сказал я, складывая газету. – Оставлю на память.
– И еще. – Моровский вытащил из кармана листик. – Вот список тех, кто пытался с вами связаться или выразил участие…
– С этого и начинать надо, – нетерпеливо прервал его я. – Давайте. За это – отдельное спасибо. Извините, Вацлав Адамович, мне надо сделать пару звонков.
Ну, Сеченов само собой. Бобров с Руссолимо. Калашников тоже понятно. Считай, родственники. Блюдников с Серафимом. Ой, вдова! Ну, ее интерес понятен. Пропадет в застенках «зятек» – «Русскому медику» конец.
– Евгений Александрович! – В кабинет заглянул растрепанный Славка. – Там Винокуров пришел!
– Выпустили?!
Вот еще один сиделец вышел на свободу.
– Под надзор.
– Ну, зови его сюда. И сам заходи. Это дело тебя тоже касается.
Появился мрачный, заросший Емельян. В руках он теребил кепку, переступал с ноги на ногу. Сесть я ему не предложил, сам же встал.
– Спасибо вам, Евгений Александрович, – вздохнул Винокуров, опустил глаза в пол. – Спасли меня. Если бы не ваш разговор с Зубатовым…
– У меня для тебя, Емельян, плохие новости.
– Это какие же?
– Ты уволен.
– Что?!
Винокуров покраснел, открыл рот что-то резкое сказать, но тут же после тычка Славки, что стоял рядом, закрыл, даже зубы стиснул.
– Все, что мог для тебя сделать, сделал. Но рисковать всеми моими начинаниями ради твоих увлекательных, не спорю, революционных затей… Извини, подвинься. Ты ведь с этим рабочим кружком не остановишься, так?
Емельян молчал, зло поглядывая на меня.
– Опять понесешь каким-нибудь агитаторам деньги. Начнете таскать нелегальную литературу. А то еще и прятать ее в здании клиники. Нет, нам такой балет не нужен, – перефразировал я известную фразу комментатора Озерова про хоккей. – Не задерживаю.
Винокуров резко развернулся, вышел, хлопнув дверью.
– В лаборатории теперь ты главный, – я повернулся к Антонову. – Нанимай двух студентов, а лучше трех. Дальше будет много работы. Я Федора Ильича предупрежу: начнут сюда революцию тащить, гнать в шею.
– Зачем же вы так с Емелей? – Славка расстроенно покачал головой.
– Не ты ли первым мне сообщил о его художествах?
Я сел за стол, полистал газету с новостью о дуэлях. Боже, какую ерунду пишут! «Состоялся смотр всем пожарным командам. Местом для смотра была избрана Театральная площадь. В связи с наводнением команды были пропущены по площади шагом». Хотя нет, есть что-то человеческое: «По примеру прежних лет к предстоящему празднику Святой Пасхи в Московской мещанской управе будет произведена выдача пособий беднейшим и многосемейным московским мещанам. Пособия эти, в размере 5, 3, 2 руб., 2 руб. 35 коп. и 2 руб. 25 коп., выдаются из процентов с благотворительных капиталов, пожертвованных мещанской управе специально на этот предмет разными лицами».
– Я сообщил, – шмыгнул носом Славка. – Выходит, я доносчик?
– Нет, выходит, что ты дал шанс Емельяну. А он им не воспользовался. Ты не должен терзать себя угрызениями совести. Вся вина на нем. Я его предупредил, он не прислушался.
– Он не остановится. У него батьку гайдуки помещика запороли насмерть. И ничего им не было. Хотя даже судебный следователь в поместье приезжал.
– Это, разумеется, печальная несправедливость. Но несправедливо и наше дело рушить из-за его увлечений.
– Тяжко ему будет. Из университета нынче погонят.
– Подумаем, как помочь. Пока займись лабораторией. Ты же не все приборы купил?
– Микроскопы есть, – начал загибать пальцы Антонов. – Автоклав заказал, спиртовки, колбы, все купил…
– Ищи лаборантов, это твое теперь первое дело.
Славка ушел, а я взял перо, сел писать записку Ли Хуаню. Китайца надо было вызвать срочно в клинику и заинструктировать до посинения. Все-таки дядю царя лечить придется, а не какого-то приват-доцента.

Глава 6

Что делает главный врач для придания работе нового импульса и возбуждения волны любви и симпатии среди подчиненных? Правильно, созывает врачебную конференцию. А если врачей мало? Приглашает всех, кроме истопников. По себе знаю, что все присутствующие считают это филиалом товарищества «Напрасный труд», но другого способа хоть как-то поддерживать уровень тревожности среди сотрудников не вижу, потому что пистон в кабинете с глазу на глаз – это одно, а среди коллег – совсем другое.
Естественно, я сам подготовкой мероприятия заниматься не планировал. У хорошего руководителя что? Правильно, работа поставлена так, что даже его отсутствие на месте не приведет к пагубным последствиям длительное время. Мне до такого далеко, но ручной цербер у меня есть. Кстати, часть своей работы, касающуюся ловли косяков подчиненных, он делает с удовольствием. Поэтому у нас на скорой я – добрый царь, при котором плохой боярин Моровский.
Тезисы доклада старшего врача я прошерстил и пометочки себе сделал. Будем карать, чтобы людям не казалось, что хорошее жалованье им за красоту помыслов платят. Штрафы за неудовлетворительные результаты работы предусмотрены договорами. И я собрался показать начальственный гнев. И повод хороший. А уж откладывать из-за вчерашних неурядиц так и мысли не было.
Формат собраний коллектива здесь внове. У нас так точно еще не проводилось. Поэтому все и притихли, ждут чего-то. Им же не объяснили, что произойдет. Но народ у нас понятливый, сообразили, что о внеочередной премии объявлять не будут.
Сидели строго по кастам. Конюхи – в одной стороне, телефонистки дружно заняли первый ряд, чтобы оказаться к начальству поближе. Фельдшера – плотной кучкой.
Я поговорил сначала о космических кораблях, бороздящих просторы Большого театра. Недолго, минуты три. Порадовал выраженным удовлетворением нашей работой со стороны великого князя. Вот никак не привыкну, подобной реакции народа на упоминание высших чинов. Я так точно в приближенные к небожителям пробился, судя по усилившемуся блеску в глазах у нашей телефонно-диспетчерской команды.
– Но имеются в нашей жизни и не совсем светлые моменты, – закончил я радовать население, взял в руки тот самый листик с кратким описанием грехов. – Начнем с подвижного состава. Гаврилов здесь?
– Тута я, – поднялся водитель кобылы, мнущий в руках головной убор.
– Второго апреля вы прервали выезд бригады на вызов под предлогом, что лошадь расковалась. Было такое?
– Так а я что? Расковалась, стало быть, надо было…
– Следить за животными до выезда. Вы смену как принимали?
– Кого?
– Когда на дежурство заступили, осматривали лошадей?
Гаврилов резко посмурнел. Начал чесать в затылке, потом полез в бороду.
– Ну так оно ить… подумал, что тавоечки…
– Федор Ильич, – повернулся я к директору. – Решите вопрос.
– Уже, – ответил Чириков. – Штраф полтора рубля.
Вот тут кислые лица стали у всех сотрудников. Народ резко понял, что тут вам не здесь, синекуры не будет. А что грядет? Ежедневная пахота с большой ответственностью. Я на это смотрел так: если со скорой выгорит, то все присутствующие сделают в ней стремительную карьеру. Включая конюхов. Ведь служба 03 в других городах также возможна только с гужевым транспортом, а поэтому не только пахота, но и учеба. Она же возможна только, увы, методом кнута и пряника.
– Конюхи могут быть свободны, – сказал я, и означенная категория граждан дружно поспешила к выходу. – Дальше. Малышев Андрей Германович, встаньте, пожалуйста. К вам вопрос. Третьего апреля на вызове в Кривоколенном переулке были?
– Были, – кивнул доктор, побледнев. – А что произошло?
– Вы пациентку осматривали?
– Да там и осматривать некого было. Сказала, что не болит ничего, мы и уехали. Прислуга сказала, что вызвал племянник купчихи, а его дома не было, вот мы…
– …и не догадались под одеяло заглянуть, – закончил я за него. – А там гангрена стопы. А купчиха по старости головой слаба, не сказала. Племянник вернулся, а хваленая скорая ничего не сделала. На своих в больницу повез. Ко мне потом пришел и рассказал, что думает про нас. Вацлав Адамович, проследите, чтобы коллега Малышев подготовил материалы для конференции, посвященной осмотру больных на вызове.
Я взял список грехов, но тут пришел служитель и тихо сказал мне, наклонившись к самому уху:
– К вам господин Филатов, спрашивает, можете ли принять сейчас?
Я попросил старшего врача продолжить и вышел. Пусть Моровский с Чириковым сами коллектив жизни учат, тем более что штрафные санкции я уже расписал. Там всего хватает, от выезда всей бригадой во время работы на крестины до лечения острого аппендицита посредством клизмы, сопровождаемой прикладыванием грелки к животу. Вернее, бутылки с теплой водой. Кстати, а почему нет резиновых грелок? Не делают еще, что ли?
Нил Федорович сидел на стуле в моей приемной и о чем-то размышлял, да так крепко, что не обратил внимания на шум, произведенный мною при появлении.
– Господин Баталов! – Он встал и поклонился.
– Да что вы, Нил Федорович, договорились же в прошлый раз! – Я взял его под руку и завел в кабинет. – Располагайтесь. Может, чаю?
– Благодарю. Не откажусь. Мне нужна ваша консультация.
– С удовольствием. Все, что в моих силах…
– Что вы скажете об операции по перевязке незаращения боталлова протока в сердце?
– Что ее никто не делал.
– А вы бы… взялись?
Вот так с ходу… Теперь уже моя очередь лезть в затылок чесаться.
– Хм, огорошили вы меня. Давайте сразу чисто теоретически порассуждаем. Операция на сердце – это раз. Я не сомневаюсь в диагнозе, если вы его поставили, хотя нужен будет консилиум, сами понимаете. В первую очередь надо разработать сам ход проведения, подготовить персонал, найти операционную бригаду. И провести опыты на трупах, желательно не раз и не два.
– Но вы согласны? – Филатов повздыхал. – Может быть, в архиве профессора Талля есть что-то на эту тему?
Вот пошла молва в народ! У Талля же были волшебные средства и методы на все случаи жизни!
– Нил Федорович, вы что, ездите по больницам в поисках достаточно сумасшедших хирургов, которые взялись бы за это? Я «нет» не говорю. Просто для «да» нужна серьезная подготовка. План операции, как я сказал. Инструментарий и оборудование, которые, возможно, надо придумать. И прочее, что всплывет при обсуждении. Кого вы еще пытались подбить на… это дело?
– Вы первый.
– Сколько лет ребенку?
– Мальчик, восемь лет. Его родители…
– Даже слушать дальше не хочу. Степень недостаточности кровообращения?
– Выраженная. Одышка в покое, слабость, синюшность кожных покровов…
– Но возникло это не вчера и не сегодня. Давайте так. Если профессор Бобров согласится, то будем обсуждать дальше. Нет – не обессудьте.
Филатов почаевничал да и уехал. А я сидел и думал. Напрасно говорят, что это не больно. От такой задачи у кого угодно голова раскалываться начнет. Во-первых, я не кардиохирург. Во-вторых, не детский. В-третьих, я только приблизительно понимаю, что там вообще можно сделать. Зато прекрасно знаю, чего у нас нет. Аппарата искусственной вентиляции легких. Без него я в грудную клетку не полезу. Даже подобия мешка Амбу нет. Хотя для скорой они тоже нужны. Так что дорога мне на московский резинотехнический завод. Где-то визитка лежит.
Хорошо бы интубационный наркоз, но чего нет, того нет. А придумать ларингоскоп, хоть и самый простой… Потому что никаких нет. Вроде ничего сложного: фонарик да клинки разного размера… Но кто это сделает? Интубационные трубки – из той же серии задумка. Начни я сейчас опыты, даже с нужным финансированием, сколько времени пройдет до вменяемых результатов? Мне только этим осталось заниматься…
Ранорасширители толковые есть? Это не живот, где можно обезьяну с крючками поставить, лишь бы не мешали. Даже перевязывать чем, и то думать надо. А не приведи господь, во время операции полезут неизбежные не только на море случайности? Остановка сердца, дыхания, кровотечение, повреждение крупных сосудов? Там, на секундочку, с одной стороны – аорта, с другой – легочная артерия. Что в одну, что во вторую только ткни иголкой. А родители? Стал бы Филатов ради неизвестного ребенка искать тех, кто решится на первую в истории медицины такую операцию? Престиж велик, а при неудаче что?
Я встал, открыл специальный главноврачебный шкафчик, в котором хранилось самое нужное для работы, налил в серебряную рюмочку тридцать капель коньяка, выпил его как воду, вернулся за стол и начал писать пункт за пунктом необходимое для операции. Филатов знал, к кому обратиться. И что Бобров согласится, я ни капли не сомневаюсь. Как говорил тот смешной парень в фильме «Маска»? Вжарим рок в этой дыре? Вот именно.

* * *

Когда Кузьма постучался и доложил о господине Хрунове, я даже встрепенулся немного: так погрузился в дело Филатова, что предстоящий визит вежливости прокурора напрочь вылетел из головы. А я ведь ждал!
Прокурорский выглядел не блестяще. Как-то его за время, прошедшее с нашей последней встречи, жизнь изрядно потрепала. Сдается мне, начальство от его кунштюков в восторг не пришло, и Емельян Федорович немного пострадал от их гнева.
– Не будем тянуть кота за яйца. – Я даже и не думал подавать руку прокурору, сразу кивнул в сторону лестницы. Лекционный зал у нас располагался на втором этаже, и конференция еще не закончилась. – Пройдем?
– Кота? Остро… Может быть, тут можно уладить наш вопрос? – промямлил Хрунов, растерянно моргая.
– Ну уж нет! Арестовывали при сотрудниках, извольте извиняться при них же!
Мы поднялись на второй этаж, зашли в зал. Моровский уже отпустил телефонисток, остались только люди в белых халатах. На трибуне стояла раскрасневшаяся Вика, которая что-то объясняла почтенному собранию про беспорядок в укладках и наркотиках. О да, больная тема. Отношение к морфию тут поверхностное, я себе поставил галочку в памяти при возможности поговорить с кем-то из корифеев, что пора заканчивать свободный оборот лекарств на основе кокаина и морфина в аптеках. Это вполне можно «продать» властям, подкрепившись разными заключениями.
– Виктория Августовна! – Я слегка поклонился. – Извините, что прерываю. Пожалуйста, уступите трибуну господину Хрунову. Ненадолго, буквально на минутку.
Талль удивленно посмотрела на прокурора. Еще больше покраснела. А тот совсем пал духом, смотрит в пол. На секунду даже неудобно стало за эту экзекуцию. Впрочем, Емельян Федорович справился. Поднялся на трибуну, что-то промямлил про досадные недоразумения, извинился. Последнее у него вышло совсем тихо, без души.
– Вот, господа. – Я встал рядом с Хруновым, решив воспользоваться оказией для небольшого внушения. – Все это нам полезное напоминание об ответственности за нашу работу. Власть бдит и дальше будет смотреть за нами еще строже. Не дай бог оступиться, что-то не так сделать. Прокурор тут как тут. В компании судебных следователей, ревизоров и прочей правоохранительной братии.
– Евгений Александрович! – Вика сострадательно смотрела на топчущегося у трибуны Хрунова. – Зачем же так строго?
Вот сказал бы девушке пару ласковых о том, как в будущем у медиков разные проверяющие будут пить кровь литрами, да не могу. Но кое-что заложить в головы все-таки есть шанс. Врачи – это особая каста в обществе. С которой много чего спрашивается, но и дается тоже немало. Например, некоторый иммунитет перед правоохранительной системой. Поди осуди хирурга, который ошибся на операции и убил пациента! Ни один другой хирург не даст показаний на суде. Я поймал себя на мысли, что заранее придумываю оправдания в случае возможной неудачи при операции на боталловом протоке. Ведь убей я ребенка, тот же Хрунов мигом вцепится в меня.
– Вы правы, Виктория Августовна. – Спорить с девушкой я смысла не видел. – Давайте отпустим Емельяна Федоровича и продолжим наше совещание.
Облегченный вздох прокурора услышали почти все собравшиеся в зале.

* * *

Вода в Москве начала спадать. Перед самой Пасхой мальчишка-курьер принес записку от Бестужевой. Приглашает зайти. Есть повод. Эпопея со зловещими инъекциями закончилась, Антонина Григорьевна списалась с киевскими светилами и теперь ждала очереди на операцию, но по своей суетливой сущности все искала чего-то еще лучшего. А у меня к ней тоже разговор есть, но я сам не навязывался – эта дама должна считать, что инициатива исходит от нее.
Встретила меня та же служанка. А чего ждать нового? К такой хозяйке прислугу еще поискать надо, рисковать своим здоровьем каждый день многократно не все желают, даже за деньги. Ну ничего, получит Бестужева новый нос, жизнь наладится.
А сама Антонина Григорьевна была полна энтузиазма. Наконец-то поверила в светлое будущее и перспективы нормальной жизни, потому что удивить сейчас кого-то дефектами внешности очень трудно. Даже в среде аристократов. Оспа, системная красная волчанка, гнойные осложнения и прочие напасти уродуют население не хуже сифилиса. Писаной красавицей моей пациентке не стать, но при желании даже замуж выйти сможет. Особенно при ее капиталах.
Ну и разговор завела из серии «спасибо мне, что есть я у тебя». Я дождался конца словоизлияния (а если его не поддерживать, то фонтан быстро иссякает).
– У меня есть предложение, Антонина Григорьевна, – осторожно приступил я к своей части беседы.
– Слушаю вас, Евгений Александрович.
– Вы же понимаете, что ваш случай имеет огромное значение для науки. Не только отечественной, но и мировой. – С этой дамой лести много не бывает.
– Да что я, – легкомысленно отмахнулась Бестужева. – Если бы не вы…
– Предлагаю вам сфотографироваться. У вас будут фотокарточки до и после выздоровления. А мы сможем их использовать, конечно же, на условиях полной анонимности, для демонстрации метода.
Я уже прицеливался на научную статью в «Ланцете». А чего стесняться? Это открытие уровня лечения чумы и оспы.
– В фотоателье? С этим? – Вдова коснулась вуали. – Ни за что!
– Никуда не надо идти и показывать нынешнее состояние вашего лица, – начал успокаивать ее я. – Моя помощница Виктория Августовна, да вы видели ее у меня на приеме, – и я дождался утвердительного кивка, – приедет к вам с портативной камерой… Тайна гарантирована… При демонстрации мы не только скроем ваше имя, но и закрасим глаза, чтобы никто даже подумать не мог!
– Только ради вас! – с пафосом воскликнула Бестужева.

* * *

Вика увлеклась фотографией внезапно, после наблюдений за работой специалиста в этом в буквальном смысле слова нелегком деле. Фотограф таскал за собой тяжелую камеру, штатив, упаковку с пластинами, еще какое-то добро, включая магниевую вспышку. Впору нанимать специального мальчика, как у игроков в гольф. Но оказалось, что есть и более портативные решения. Для этого времени, конечно же.
Зараза подействовала моментально. Вика ездила по магазинам фототоваров, посещала всяких самоделкиных, которые на волне фотолюбительства начали изготавливать аппараты собственной конструкции. На меня, соответственно, хлынул вал информации о пластинах, объективах, штативах, фокусировке на точке съемки и прочий мусор, который меня волновал крайне мало, а потому воспринимался исключительно как звуковой шум. Но временами я кивал, говорил «угу» и в паузы между рассказами вставлял «ничего себе!». Не промахнулся ни разу. Такой опыт пропить невозможно.
Дальше – больше. Виктория Августовна записалась на занятия фотографов. А когда я спросил, не будет ли это в ущерб ее курсам при обществе естествоиспытателей, она только отмахнулась:
– Климент Аркадьевич разрешил. Он сам очень увлекается фотографией и поддержал мое жела…
– Тимирязев, что ли? – Такие имя с отчеством могут быть только у одного человека.
– А вы знакомы? Да, он у нас ботанику ведет.
Вот это да! Мастодонтов от науки в моем окружении все прибывает и прибывает. А я думал, что курсы эти – шарашкина контора какая-то. А тут сразу такая глыбища!
– Нет, слышал только, не представлен, – ответил я. – А еще кто у вас ведет?
– Ну много… По зоологии – Александр Андреевич Тихомиров. Физиологию – Мороховец Лев Захарович читает. По химии – Сперанский. Преображенский еще…
– Филипп Филиппович? – улыбнулся я.
– Нет, Петр Васильевич. Это по математике.
Кончилось все приобретением фотографического аппарата фирмы «Кодак» с пленкой на сорок восемь кадров. Тридцать семь рублей за «мыльницу»! Натуральный грабеж! А пленка по три рубля? А проявка и печать? Первые дни мы переживали настоящее стихийное бедствие. Только и слышал «Внимание, снимаю!», пока кадры не закончились. Ужас, к тому же пипец какой дорогостоящий.

* * *

Вернувшись от Бестужевой, начал разбирать почту. Первичный фильтр в лице Моровского вроде отсекал большинство спама в виде рекламных листовок с обещанием вечной молодости, красивой груди, мужского здоровья, а также избавления от всех возможных болезней – и все с помощью волшебных пилюль. Но ко мне на стол все равно попадало немало. Вот официальное, предписывается прибыть завтра к трем пополудни на совещание в Историческом музее по поводу холеры. Там, правда, сейчас Московская городская дума, но место не изменилось.
Так, приглашения прочитать лекцию в Казанском университете… в Харьковском… Одесском… Спасибо, коллеги, но нет. Пока никак. Уж лучше вы к нам. Чиркнул резолюцию «пригласить к нам».
Надо срочно заводить секретаря, без него уже никак. Я встал, выглянул из кабинета и крикнул в неизвестность:
– Чирикова ко мне пригласите!
Сейчас кто-нибудь сбегает, позовет.
А здесь у нас что? От Романовского! Что же пишет Дмитрий Леонидович?

«Дорогой Евгений Александрович! 
Помня наш разговор, я по возвращении в Санкт-Петербург немедленно начал опыты по определению содержимого посева из твердого шанкра. После некоторого количества попыток мы получили при посеве на кровяном агаре в анаэробной среде культуру, которая не окрашивалась методом Грама, но зато мой метод окрашивания дал результат! Спирохета имеет от восьми до двенадцати витков. Конечно же, я буду неоднократно проверять результат, но и сейчас почти уверен, что это и есть возбудитель сифилиса!» 

Ура! Шампанского сюда, шампанского!

Глава 7

Все нормальные люди на Пасху чем занимаются? Правильно, разговляются, ходят христосоваться к соседям и родным. А что делает приват-доцент Баталов? Водку пьет? Яйцами стукается? Нет, он сидит на бессмысленных заседаниях медицинского комитета городской думы, куда согнали всех самых значимых врачей Первопрестольной, чинов из МВД, отвечающих за медицину, и прочую околоврачебную публику. Говорильни очень много, и все больше бессмысленной. Ну да, наводнение нарушило водоснабжение Москвы, размыло скотомогильники, выгребные ямы, коих еще полно по частным дворам. Зафиксирован первый случай холеры у хитровской семьи: отец, мать, мальчик двух лет. Их срочно доставили в барачную больницу. Ребенок уже успел умереть.
Напуганное МВД в лице уже знакомого мне взяточника Назаренко настаивало на срочном повальном обыске во всех хитровских ночлежках, для чего, собственно, и нужна мобилизация московских врачей. Сеченов и прочие наши мастодонты резонно отвечали, что одна семья – это еще не эпидемия, а надо заняться в первую очередь очисткой воды, починить водопроводные фильтры, а если надо – поставить новые. Ну и с нечистотами что-то делать. Короче, всячески отпихивались от чести шляться по Хитровке и выискивать холерных. Максимум на что было готово медицинское начальство – расконсервация холерных корпусов больниц. Да и то после того, как будут зафиксированы новые случаи.
Я же сидел, никого не трогал, рисовал на бумажках Вику. То в брючном костюме, то в купальнике-бикини. Делал это, разумеется, на галерке думского зала для совещаний. Оно мне надо – будоражить общественность смелыми рисунками? Получалась Вика плохо. В той, прошлой жизни я увлекался рисованием, даже ходил на курсы живописи, купил специальный планшет со световой ручкой. Вместо того чтобы бухать, как некоторые коллеги, я после тяжелых операций садился и рисовал, что придет в голову. В основном всякую мистику. Кладбища, ведьм… Отличная психотерапия. Но руки Баталова были слабо приспособлены к рисованию, так что Виктория Августовна выходила у меня какой-то угловатой, без столь любимых женских округлостей, к которым я уже так привык и считал почти своей собственностью.
– …молчит господин Баталов? – как гром с ясного неба раздались слова Назаренко. Вот же мерзавец! Разглядел меня, вспомнил.
– А что говорить?
Я перевернул рисунки с госпожой Талль, встал. Чувствую себя будто на экзамене. Сейчас надо тянуть билет и отвечать.
– Какие у вас есть предложения? Вы же, кажется, возглавляете новый госпиталь скорой медицинской помощи? Ну так вот вам скорая врачебная беда у нас в городе. – Назаренко усмехнулся.
– Город ни рубля не тратит на нашу больницу, – возмутился я. – Только пожарные оплатили за апрель дежурств на двадцать семь рублей. И все! А у меня сейчас в найме третья бригада. Знаете, какой бюджет на оплату труда сотрудников? Больше полутысячи рублей в месяц!
Теперь ко мне повернулся весь зал. Слушают внимательно, на лицах коллег сочувствие.
– Хотите содействия? Платите! Поди не обеднеете. – Я кинул в Назаренко убийственный взгляд. Самый возможный из существующих.
Проняло? Как бы не так. Назаренко покачал головой, произнес:
– Такой вопрос может решить только великий князь. Брать частные клиники на городской кошт? Пфф… Потом к нам придут Елизаветинская больница, Голицынская… И что же получится? Клиника возьмет деньги с больного, а потом еще с города? Хорошо устроились, господа! Нет, нет. С такими идейками – к генерал-губернатору.
Начался громкий гвалт недовольных врачей: судя по репликам, в зале были как раз представители упомянутых больниц. И куда их пошлет губер, они примерно понимали.
– А мы и не берем деньги с пациентов! – Мне пришлось почти перекрикивать присутствующих. Председатель схватился за колокольчик, раздраженно зазвенел им. – Мы бесплатно обслуживаем экстренных больных и гордимся этим! Что касается холеры… Вы для начала запретите продавать в городе амулеты от болезней. Это же шарлатанство!
Врачи мне начали кивать, и зря. Я вдарил и по ним тоже:
– Наша, господа, касторка, представляете, не помогает от холеры! Я перед этой встречей посмотрел научные публикации в медицинских журналах. Нет ни одной статьи про пользу касторки, про эффект, который она оказывает на больных.
– Как же вы предлагаете лечить холерных? – поинтересовался повернувшийся ко мне Сеченов.
Кажется, он приехал сюда вовсе не заседать, а встретиться с Федором Федоровичем Эрисманом, главным гигиенистом университета, рядом с которым они и сидели. И вообще, где председатель четвертой санитарной комиссии? Санитарным врачам сейчас и карты в руки, а не скорой.
Придется опять звать на помощь палочку-выручалочку – архив профессора.
– Доктор Талль изучал вопрос холеры. Кроме морковного супа, о котором мы рассказывали на съезде медиков…
– Да, да, эффект от него точно есть, – добавил кто-то с места.
Народ в зале явно оживился.
– …так вот, профессор Талль исследовал вопрос и пришел к выводу, что помогает подсоленное питье…
– Ну, это не новость, – протянул Иван Михайлович.
– …и активированный уголь.
Упс… Судя по вытянувшимся лицам, про активацию угля азотом и паром тут и не знают еще. Вот же попал!
Спас меня председатель. Он опять зазвонил в колокольчик:
– Господа, прошу вас! Все вопросы насчет лекарственных средств можно обсудить и потом. Давайте решать, что делать с Хитровкой! Евгений Александрович, вы и ваши сотрудники готовы подежурить на санитарных заставах? Думаю, город сможет эту работу оплатить.
– Деньги вперед! – буркнул я, чем вызвал улыбки в зале.
Ох… В городской бюджет надо обязательно залезать. Вот только совсем не хотелось дежурить на заставах возле Хитровки… Но как себя иначе зарекомендовать? Я пока еще никто и звать меня во врачебном сообществе «господин никак». Вышла пара статей в медицинских журналах, еще пара про сифилис и стрептоцид только готовятся. А деньги на скорую нужны прямо сейчас. Да, пришел первый большой транш от Келера по патентам – восемь с половиной тысяч. Но если за свой счет открывать вторую подстанцию… Один дом в полтинник обойдется. Минимум. Московские цены я уже хорошо себе представляю и заранее боюсь.
– Деньги вперед, – настойчиво повторил я, вспоминая первые признаки холеры. Которых просто нет. Суток пять инфицированные никаких симптомов – жидкого стула, рвоты – просто не имеют. Как их ловить на заставах, совершенно не ясно. Разве что следить, чтобы не вывезли из города лежачего. Придется просить солдат на заставы.

* * *

Обратно ехал в самом мрачном расположении духа. На выходе из думы на меня насели коллеги. Хотели всего и сразу. «Джонни, сделай мне монтаж». Сейчас, сию же секунду. Сеченов требовал срочно статью про стрептоцид в «Дойчес Эрцтеблатт» – застолбить приоритет отечественной науки и выступить на июньском съезде российских медиков в Питере по теме измерения давления. Большой доклад, демонстрация на разных группах больных. Рекомендации. И разумеется, сразу пятьдесят комплектов манжет. Ведь надо будет послать в земские клиники, которые курировал Иван Михайлович. На какие шиши? Что-нибудь да найдется. Как говорят некоторые, «будет зайка – будет и лужайка». Но я что-то этой лужайки не наблюдал. Основных московских толстосумов мы обошли; можно, конечно, сходить еще к еврейским банкирам и промышленникам, многие из которых, кстати, страдают полнокровием и будут рады возможности себе лично измерять давление. Тут надо крепко думать.
Россолимо осторожно намекал, что неплохо бы опубликовать архив Талля. Его интересовала система блоков и растяжек для лечения травм спины. Хирург Дьяконов с кафедры топографической анатомии просил срочно подготовить статью с детальным описанием холецистэктомии через мини-разрезы. И все хотели знать про активированный уголь. Оно и понятно. Большая часть врачей местные, живут в Москве с семьями. Начнись холера – хоть как-то можно лечиться. Ибо насчет касторки народ иллюзий не испытывал, хоть и прописывал ее направо и налево. Хотя при холере этот уголь…
Пообещал сразу, не откладывая в долгий ящик, переговорить с Келером: технология создания активированного угля очень проста, внедрить в производство можно быстро. Буквально летом. И патентовать это… даже не стоит. Такие лекарства, они из разряда супа Моро.
И можно только представить, если бы еще и Склифосовский здесь был, который бы, зуб даю, потребовал отчета по скорой и об имеющихся результатах. А их не только надо собрать, но еще и обработать. Там у меня, что называется, конь не валялся. Это думским и министерским чиновникам можно задвигать про эффективность бригад, спасенных жизнях… Коллеги же потребуют цифры: во что обходится один выезд, процент смертности, и так далее и тому подобное.

* * *

В клинику я вошел совсем черный: в пролетке забыл папку с рисунками, а номер жетона извозчика даже не потрудился глянуть. Теперь раздавленная бабочка нарушит ход всего мироздания. Найдет какая-нибудь дама откровенные изображения – и привет, начался российский суфражизм лет на двадцать раньше. Хотя это я, конечно, себе льщу. От идеи бюстгальтера никакой феминизм не рождается, да и в целом влияние идей, людей на историю сильно преувеличена.
В приемном отделении стоял дикий женский крик. Я открыл дверь, увидел две спины, что склонились над кушеткой. Одна принадлежала Вике, другая – доктору Лебедеву. Наш эрудит пытался приладить на голову… полуоторванное ухо. Дородная женщина в пышном платье сопротивлялась, вопила как резаная. Вокруг все забрызгано кровью, халаты обоих скоропомощников тоже были в красном. А еще на полу хрустели какие-то осколки и стоял запах сивухи.
– Наркоз, скорее наркоз!
– Дорогу!
Это Вацлав Адамович тащил склянку с хлороформом. Спустя несколько минут женщина была усыплена, Лебедев начал шить ухо.
– Фу-ух. Еле угомонили. – Вика чуть не сползла по стенке, пришлось взять ее под локоток. – Евгений Александрович, нужны еще бригады. Сегодня было больше тридцати вызовов!
Моровский ассистировал Никите, я повлек девушку в умывальню. Оглядываясь, помог снять халат, вытер кровь полотенцем с лица.
– Почему без очков?
– Не успели надеть. Это Авдотья, кухарка из соседнего дома. Упала на большое зеркало, осколок ей ухо почти отрезал. И представляешь! – Теперь уже Вика подхватила меня, повлекла обратно. – Она пьяная!
Тоже мне номер. В скорой бухих – через одного. Но вот к чему я не был готов, так это к тому, что Вика смело откинет подол платья Авдотьи и на ее панталонах окажутся нашитые по кругу карманы. В которые – я присмотрелся и обалдел – были вложены бутылки с каким-то бесцветным пойлом, нынче большей частью разбитые. Осколки поранили через панталоны ноги, капала кровь.
– А почему здесь не обрабатываете? – возмутился я, хватая чистый халат, перчатки.
Врачи растерянно переглянулись, даже перестали пришивать ухо.
– Моя вина, – вздохнула Талль. – Пока господин Лебедев бегал за шовным материалом, я осмотрела пациентку, и… Нам показалось, что ухо важнее.
– Если осколки перерезали ей какую-то артерию… – я пощупал пульс Авдотьи: еле-еле, – она ваше «показалось» не оценит.
Крови на полу вроде не много. Вздохнув, стащил панталоны, начал осматривать ноги. Порезы мелкие в основном, нет, вроде нигде не хлещет кровушка, так, слегка сочится. Шить ничего не надо, достаточно повязки. Вика принесла салфетки, я начал обрабатывать раны, поглядывая на порозовевших врачей.
– Что, красны девицы? Женский лобок не видели?
Моровский и Лебедев резко склонились над головой. Продолжили шить. М-да… Учить и учить. В первую очередь – сортировке и внимательности. А во вторую – терпимости к запахам, а то у пьянчуги… чуть глаза не щиплет…
После того как зашитую, перевязанную Авдотью отправили в Екатерининскую больницу, я смог помыться и тяпнуть кофе в столовой, затем вышел на крыльцо вдохнуть свежего воздуха. Бригады были в разгоне, рядом со входом курил наш директор Чириков.
– Что это вы такой мрачный, Евгений Александрович? – Федор Ильич добил папироску одной затяжкой, выкинул бычок в урну. Аккуратист!
– Забыл папку с документами в пролетке, а номер извозчика даже не посмотрел.
– Ну, если осмотрит пролетку перед новым клиентом, привезет. У них нынче с забытыми вещами строго.
– Если бы осмотрел, уже привез бы. – Я достал часы, прикинул время. Да, пошли гулять рисунки по столице.
– За кухарку управляющий графа Воронцова отказался платить. – Директор вздохнул. – Вызывала дворня, дескать, граф ни при чем. С Авдотьи еще и за зеркало вычтут.
– Не вздыхайте, Федор Ильич, так горестно. – Я рассказал Чирикову про заставы вокруг Хитровки, про то, что город оплатит работу наших врачей. Которых надо еще набрать поскорее.

* * *

Загрузив сотрудников работой, я отправился к Боброву. У нас очередная репетиция на трупе. Ранорасширитель нам сделали быстро, хоть пока и в одном экземпляре. И снова, как и в прошлые разы: разрез, доступ, перевязка условного артериального протока, который у этого клиента, естественно, закрыт. Третий раз подряд получается без сбоев. Вроде и готовы, но я вижу, с каким настроем делает все Александр Алексеевич. Да и я в сомнениях. Переоделись, пошли пить чай.
Сели, начали вертеть ситуацию так и эдак, листать анатомические атласы. И вдруг Бобров сказал:
– Не получится ведь, да?
– Скорее всего, нет, – подтвердил я. – Слишком много препятствий. Ребенок, а не взрослый, а ведь мы и на большом объекте еле справляемся. Сейчас не сможем. И риск осложнений слишком велик. Удачная операция, но пациент погибнет.
Идея операции на сердце ребенка уже не выглядела столь оптимистично: вероятность возникновения сепсиса была слишком высокой, а как с ним бороться без антибиотиков, я представлял слабо. Массовое развитие детской кардиохирургии началось как раз в сороковые, когда наступила эра антибиотиков. До этого успешные операции носили единичный характер. Можно было рискнуть с пациентом Филатова, но если мы его убьем… а там еще какие-то непростые родители…
По всему выходило, что мне придется заняться и пенициллином тоже. Только беда была в том, что массово производить его на оборудовании Келера просто невозможно. Самое узкое место – жидкое концентрирование и технология глубинного брожения. А значит, сначала нужна техническая база. Для нее же нужны инженеры-медтехники, которым я должен поставить задачу. А я и сам понимал ее очень и очень приблизительно. И у меня есть один Славка, который не микробиолог, а теперь преимущественно фармаколог. То есть надо взять большое количество специалистов… да хоть человек пять для начала… Снабдить их самым передовым оборудованием при обильном финансировании. А над ними – фельдфебеля со свистком, чтобы не отвлекались. И ждать результат. Это само по себе занятие не на один год.
– Отказываемся? – оторвал меня от дум Бобров.
Он допил чай, со вздохом поставил чашку на блюдце. Я задумался, потом помотал головой:
– Нет. Пока нет. Надо еще подумать… Может, и получится… Но пусть Филатов возьмет у родителей письменное согласие, что понимают все риски.
– Так и поступим. – Хирург побарабанил пальцами по столу, произнес: – Евгений Александрович… Дело такое деликатное. Меня попросила поговорить с вами… Елена Константиновна.
Тут я напрягся.
– О чем же?
– О ком! Речь о Виктории Августовне. Девушка она очень талантливая, неординарная. Я имел возможность видеть ее в работе, она явно имеет способности к медицине.
– И в чем же вопрос?
– Мать очень переживает по поводу ее… хм… рода занятий. Она постоянно наедине с мужчинами…
– У нас в штате есть медсестры!
– И тем не менее… – Бобров весь сморщился. – Понимания у вас она не встретила, с дочкой находится в конфликте, та слушать ее не хочет. Надо что-то решать.
– Что?
– Прошу отчислить ее из штата скорой помощи! – Хирург умоляюще сложил руки. – Ради ее блага, ради ее будущего! Ну что она может увидеть в нашей среде? Эта нежная роза! Курящих, пьющих горькую циников, которые каждый день встречаются со смертью?
– И куда ее после отчисления? – поинтересовался я.
– При университетской клинике открываются курсы пишбарышень. Как вы знаете, документации все больше, писари в канцелярии не справляются. Университет приобрел две новейшие пишущие машины, скоро прибудут.
Я задумался. Вика буквально горела работой. Вся корреспонденция, банковские счета и переводы… Очень многое держалось на девушке. Плюс Талль помогала в клинике, не чуралась грязной медицинской работы, вроде сегодняшней. Нет, даже если отставить в сторону наши чувства – а они были! – я не готов расставаться с Викторией. Но тут надо осторожно. Прямо отказать Боброву я не могу, со вдовой тоже все по тонкому льду. Надо аккуратно.
– Профессор перед смертью просил меня позаботиться о его близких. – Дождался кивка хирурга, продолжил: – Я поговорю с госпожой Талль. Постараюсь наставить ее на путь истинный. Ее врачебные увлечения понятны и даже закономерны, памятуя историю ее батюшки. Что же… пишбарышня? Вроде бы новая профессия. Не знаю. Ломать волю Виктории Августовны… Увольте! Захочет сама, отпущу. Ну а нет…
– Поверьте, я тоже против патриархата и принуждения! – Бобров подскочил на стуле. – Прогресс общества не остановить, лет через двадцать-тридцать женщины будут делом обыденным в нашей профессии. Но сейчас… Столько пересудов идет по Москве. Женщина-врач у Баталова! Нет, каково, а?
– Женщины-акушерки могут же быть. К тому же Николай Васильевич рассказывал, что в Санкт-Петербурге планируют открыть женский медицинский институт. И в Москве несколько женщин уже практикуют…
– Я не спорю! – Хирург забегал по кабинету. – Но ведь Елена Константинова страдает! Переживает! Ее чувства мы тоже должны понять…
– Несомненно, – покивал я и откланялся.
Мне еще надо было тащиться на перекресток Трехсвятительского и Подкопаевского переулка, осматривать холерную заставу, где нам надо будет работать.

* * *

Застава представляла собой несколько рогаток из перекрещенных и скрепленных между собою деревянных бруса и кольев. Проход был открыт, а вот проезд отворялся двумя солдатами, которыми командовал усатый фельдфебель с густыми бровями а-ля Брежнев. Отрекомендовался он Авдеем Сергеевичем Пуговкиным, и нас, «актеров», сразу стало двое, что мне здорово подняло настроение. А вот что мигом опустило, так это появление Зубатова, который прискакал на лошади, кинул поводья солдату. Поманил меня к телеге, что была придана нам в качестве временного пункта дислокации.
– Ну и как вам тут?
Сергей Васильевич сочувствующе мне улыбнулся. Я оглянулся. Трущобы, кабаки с пьяницами, дома с разбитыми окнами и покосившимися ставнями. Здания в основном деревянные и ветхие, с узкими и грязными переулками между ними. Воздух пропитан зловонием от мусора и нечистот, которые никто не убирал.
– Это вы изволите так шутить?
– Упаси бог! – всплеснул руками Зубатов. – Я искренне интересуюсь.
– Социальное дно, – коротко ответил я. – И никакими заставами вы тут эпидемию не остановите. Хотите мой совет?
– С удовольствием выслушаю.
– Езжайте к купцам за гашеной известью. Нужно купить пару сотен пудов и засыпать ею местные выгребные ямы. – Я кивнул в сторону ближайшей во дворе. Там копошились какие-то люди, ибо местная яма выполняла еще и роль мусорки. – Санитарная станция вполне с этим может справиться при помощи полиции.
– Зачем?
– Затем, что холера распространяется через человеческие испражнения. Я не знаю, бывают ли тут золотари…
– Обязательно!
– Но если они вывозят и сливают все в реку…
– Это строжайше запрещено!
– Се-ергей Васильевич! – протянул я. – В нашей стране все, что запрещено, все равно разрешено. Просто за взятку. Ладно, это все лирика. Вы по поводу Винокурова?
Как выяснилось, нет. Но сначала Зубатов с удовольствием обсудил со мной психологический портрет Емельяна, много чего интересного рассказал про его революционные похождения. Похоже, удалось ему нащупать струнку в душе человека.
Потом заместитель главы городской охранки вытащил из сумки папку, открыл ее. В ней лежало несколько листков бумаги на немецком. Я присмотрелся. Это была статья для «Дойчес Эрцтеблатт» про стрептоцид.
– Ваша?
– Допустим…
– Вот по поводу нее я срочно и приехал. Еле успели перехватить на почте.

Глава 8

Снился мне замечательный сон. Из прошлой жизни. Первый раз, кстати; до этого если и было, то я не запомнил. Я сидел на лекции по фарме, значит, дело происходило на третьем курсе, и мы все уже числились порошками по студенческой иерархии. Читал записной зануда доцент Марфин в старой аудитории на втором этаже. Мы с Мишкой Дубининым сидели на самой верхотуре и рубились в морской бой. И я даже увидел, как только что выиграл раунд с оставшимися двумя однопалубными и расчерчиваю новый квадрат, надписывая слово «республика» на верхней грани.
А Марфин заунывным голосом вещает о пенициллине. Что-то там про Флеминга, Ермольеву, какого-то Полотебнова с Манассеиным и о первоначальных трудностях получения продукта. Мишка стреляет на Б3 и первым выстрелом рубит мой однопалубник. Доцент рассказывает о разработке американцев, которые придумали, как делать пенициллин буквально на кухне с выходом сто миллиграммов препарата с сотни миллилитров исходного раствора. Мне вдруг становится интересно, и я отталкиваю Дубинина, чтобы послушать, а он в ответ начинает дергать меня за плечо и вопить благим матом: «Проснитесь же!»
Сволочи, какой сон обрубили! Сейчас бы досмотрел, проснулся, записал – и готово.
– Что там? – проворчал я, не открывая глаз.
Ощупал вокруг себя «кровать». Да, я все еще лежу на телеге с соломой, над которой натянут полог. Рядом лошадка меланхолично жует овес из торбы. На дворе ночь, недалеко от нас горят два костра. Один – у рогаток, другой – перед телегой. Сидят, курят трубки солдаты.
– Господин Баталов, там какой-то шум! – Надо мной навис Авдей Пуговкин.
Усы «актера» топорщились, изо рта пахло водкой. Ну ясно, пока я спал, охрана приняла по сто граммов. А может, и поболее.
– Встаю.
Я сел в телеге, потянулся. И зачем я только подписался на этот блудняк с холерными заставами? За сутки мы не нашли ни одного больного! Наверное, из-за городских денег. Ну и ради уважения в глазах Зубатова, который вдруг воспылал антишпионажным рвением, затормозил статью о стрептоциде в немецкий журнал. Дескать, это же военно-медицинский секрет, сколько раненых может себе вылечить наш потенциальный противник… Конкретных имен названо не было, как и не было ответа на банальное возражение: вся формула прописана в патенте, который уже два месяца как зарегистрирован. Бери и записывай себе в шпионскую тетрадку.
Так и не переубедив Зубатова, я плюнул, махнул рукой. Опубликуем в отечественном медицинском журнале, а там редакция пусть с охранкой сама разбирается, если появятся иностранцы. Мне же гораздо интереснее, кто стукач. Ведь кто-то набарабанил на Мясницкую насчет статьи. Моровский? Я его припряг для оформления. Или от Келера утекло?
– Где шум? Я ничего не слышу.
Треск костра, вопли пьяных у трактира… Хитровка оказалась не столь страшна, как ее описывали. Ну, нищие и бомжи, какие-то криминальные персонажи вдалеке бродят. Но у нас были солдаты с ружьями, вокруг заставы царили тишь да гладь.
– Да вон стоит, стонет. Смотрите!
Понятно, что чудесный сон ушел безвозвратно. Помню, англичанину какому-то приснились стихи необычайной красоты, он проснулся, сел записывать, тут приперся какой-то крендель и начал стучать в дверь. Поэт пошел открывать, оказалось, ошибочка. Вернулся, а стишки тю-тю. Уже ничего не помнит. До сих пор не понимаю, как он того урода не пошел убивать.
Я взял головню из костра – фонари на Хитровке были все разбиты, – подошел к рогаткам. Поднял выше. Ага, и правда какой-то мужик стоит. Огромный, косматый, бородатый. Через все лицо багровый шрам. Одет в штаны, черную рубаху. Держится лапищами за грудь возле сердца. И покачивается так с ноги на ногу. Ой, да он еще и босой!
– Ты кто? Как тебя звать?
– Жиган я. С-с… румянцевского дома. Ножом меня пырнули, бл… дети!
Мужик открыл руки, и за моей спиной охнул кто-то из солдат. Фельдфебель – вслед за ним. В грудь в районе сердца был по рукоять воткнут нож.
– Как же ты еще жив-то?
Ответа мне никто не дал. Жиган, оставляя за собой кровавый след, подошел к рогаткам. Покачнулся. Мы с Пуговкиным его подхватили под руки, всем коллективом уложили на телегу. Рубаха была вся мокрая от крови, дышал бородатый с какими-то булькающими хрипами. Скорее всего, у него еще до кучи гемопневмоторакс.
Фельдфебель схватился за нож, я оттолкнул его:
– Ни в коем случае! Сразу изойдет кровью. Впрягайте лошадь, повезем ко мне в клинику.
Упускать такую возможность проверить моих врачей в настоящем деле? Да ни за что на свете!

* * *

По приезде крикнул дворника, велел будить докторов. В приемный покой внесли и положили на кушетку Жигана. Скоро возле него собрался местный микроконсилиум: Моровский, Малышев и примкнувшие к ним медработники среднего звена. Народ выглядел помятым и не торопился просыпаться.
– Доклад! – рявкнул я, надевая халат и перчатки.
Я их выучу настоящей дисциплине. Зверюга-сержант из кино про цельнометаллическую оболочку покажется замечательным парнем. Увидели главврача – стойка смирно, выпучил глаза – и доклад. Не иначе.
Моровский ожил первым. Пощупал пульс, надел манжету, измерил давление. Потом послушал легкие, постучал.
– Давление восемьдесят на тридцать, пульс сто тридцать, температура тридцать пять и девять, частота дыханий – тридцать! Уровень жидкости в левом легком примерно до средней подмышечной линии!
– Срочно готовить к операции! Бегом! Шевелимся! Кто операционная сестра?
– Давыдова, – шагнула вперед дежурная.
– Стол накрывайте! Реечный ранорасширитель обязательно! А вы, Вацлав Адамович, готовьтесь ассистировать. Посмотрим, чего вы стоите в деле!
Если Жиган до сих пор жив, значит, не все так у него и плохо. Сколько было случаев, когда не только сердце нож не задевал, но даже пуля мозг не находила.
– Андрей Германович, вы тоже с нами, – распорядился я. – Будьте готовы установить дренаж плевральной полости.
Пока мы готовились, пострадавшего уже раздели, помыли и даже побрили грудь. А как же, у нас все по высшему классу. Вон, перед входом висит афишка с расценками, мимо не пройти. Зашел в операционную без холщовых бахил – рубль. Забыл маску – два. Волосы не прикрыты – тоже пара целковых. И так далее. Главное, никому объяснять не надо! Сознательные все поголовно стали.
– Ну что, Вацлав Адамович, приступим помолясь, – пригласил я ассистента, когда анестезистка дала наркоз, и мы все дружно перекрестились. – Надеюсь, успеем. Вы только запоминайте все, статью не мне писать.
Разрез у нас простой, по пятому межреберью. И нечего считать, вон, ориентир есть – сосок. Начинаем от края грудины и, не стесняясь, ведем до передней подмышечной линии. Нам тут нужен широкий доступ, а шрамы… говорят, украшают мужчину. Хотя по лицу этого Жигана не скажешь. Образина еще та… Ладно, главное, чтобы живым остался.
Кожа сначала, сосудики перевязали, теперь мышцы… плевра… Готово. Ранорасширитель ставим рукояткой к подмышке, мешаться не будет. Края разводим – и вот оно, искомое! Лезвие торчит в сердце, не ошиблись. Да и трудно в таком месте во что-то другое попасть.
– Рассекаем перикард, господин Моровский, – показал я скальпелем. – Диафрагмальный нерв видите?
– Д-да, – промычал граф.
– Три вдоха, глубоких, полной грудью! Быстро! Готов?
– Никто… – прошептал ассистент.
– Пафос потом, – оборвал я его. – Некогда сейчас, работаем! Разрез перикарда параллельно нерву. – Я рассказывал и резал. – Тут у нас ожидаемо имеется кровь. Сушим! Обратите внимание, как нож шевелится при сердцебиении!
Зрелище было еще то! Народ в операционной конкретно так побледнел. Зато фотограф Вика щелкала кадр за кадром для истории. А я и не догадался.
– Лезвие в левом желудочке, рана примерно три сантиметра. Готовим четыре… нет, лучше пять круглых иголок с нитью! – скомандовал я Давыдовой. – Сейчас все будем делать очень быстро. Все поняли?
Про операцию я только читал. Много раз. Технически ничего сложного. В Великую Отечественную простые врачи в медсанбатах ушивали ранения миокарда, и процедура чем-то выдающимся не считалась. Поэтому, наверное, у меня никаких сомнений сейчас не было. Просто сделаю – и все. Выживет? Хорошо. Ну а нет, так нет. Все, как говорится, в руке Божьей.
– Салфетку, – протянул я руку, и искомое оказалось там в тот же миг.
Рукоятку обмотали сверху, конечно, нечего нам над операционным полем грязь сыпать. Но лишнее не помешает.
– Так, внимание. Я тяну лезвие, вы, – кивнул Моровскому, – зажимаете рану. Здесь и здесь, – показал я. – И в моей правой руке уже иглодержатель, а в левой – пинцет. Поняли? Давайте!!! Так… На рану три шва… Смотрите, Вацлав Адамович, чтобы эндокард не вовлекать. Затягиваем в диастоле… Все! Контроль!
– Сухо, – отозвался ассистент.
– Ставим дренаж в перикард… накладываем на него редкие швы… Не частить, господин Моровский! Андрей Германович, готовимся устанавливать дренаж по Бюлау! Показатели!
– Давление девяносто на пятьдесят, пульс сто двадцать, – доложил Малышев.
– Господа, поздравляю всех с успешной операцией. Ушивайте рану, Вацлав Адамович. Стул мне дайте, что-то устал я.
А все-таки здоровый мужик этот Жиган, метра два, небось. Кулаки, наверное, как голова моя. Лицо простое, не злое. Из крестьян, что ли? Кто ж его так? Известное дело, позарились на заработок или на вещи. Ох, Господи, дай силы изменить, что я могу, дай мужество и душевный покой принять то, что изменить не в силах, и мудрость отличить одно от другого…
Премию, что ли, выписать участникам? Первый раз ведь в истории, тут граф прав был. И Вика кстати со своим фотоаппаратом, сейчас всей операционной бригадой вместе с ножом…

* * *

Не иначе как в ознаменование столь выдающегося события нас порадовали грядущим посещением высочайшего лица. А как же, проходя мимо такие люди визитов не наносят. Все должно быть подготовлено. Все на местах, в чистом, выбритые и празднично одетые. А то вот так решит посетить это самое лицо внезапно – а начальства на работе нет, дворник пьяный, на крыльце нижние чины ругаются матом, а потом этими же руками махорку курят! Поэтому мне телефонировали из канцелярии и предупредили, что в завтра в десять утра нас посетит великая княгиня Елизавета Федоровна, супруга генерал-губернатора, и сопровождающие ее лица.
Ну разумеется, все подорвались. Носились как наскипидаренные, выполнили пятилетку в три года и сразу четыре субботника. Все отскоблено и отмыто до блеска, даже окна как новые. Косынки и фартуки медсестер постираны и открахмалены до синевы, как и халаты и шапочки у врачей. Наглажены так, что о складки порезаться можно. Траву бы еще в зеленый цвет покрасить, но, жаль, не успеем.
Пациентов у нас было немного, всего десять человек. Три женщины и семеро мужчин. Их, конечно же, привели в порядок, помыли и причесали. По совету Чирикова на стены повесили хвойные ветки. Атмосферно и запах приятный. Говорят, даже бактерицидный. Только гривы кобылам в косы не заплетали.
Делегация заявилась с небольшим опозданием. Я построил весь персонал – за исключением двух врачей, что дежурили на заставах, – во дворе в линеечку. Надо понимать политику! Сегодня приехала жена губера, завтра – он сам, послезавтра дума отсыпала «Русскому медику» денег на новые подстанции. Ну это я так, витаю в эмпиреях.
Елизавета Федоровна вышла из роскошной кареты, запряженной сразу четверкой лошадей, поздоровалась. Охрана, секретари, какие-то непонятные женщины – фрейлины? – окружили ее, словно защищая от чего-то. Великая княгиня выглядела на все сто. Муаровое платье с небольшим шлейфом, шляпка с вуалью, перчатки. Из-под вуали на меня пристально смотрели все те же огромные глаза лани. Только сейчас они были не грустными, а изучающими.
Мы поздоровались, я представил врачей.
– Женщина-доктор? – удивилась Елизавета Федоровна, разглядев в строю Вику.
Вот тут я тоже обалдел. Талль должна была встретить нас в палатах. Вместо этого она нацепила белый халат, встала сразу за Горбуновым. И тут зашипела вспышка фотоаппарата – княгиня привезла с собой еще и репортера. Ой, ой, ой… Неимоверным усилием я сохранил на физиономии благожелательное выражение лица. Скандалу будет… На всю Москву. А я только-только Боброву всяких обещаний надавал. Ага, про машинистку пишущей машинки.
– Это Виктория Августовна, ваше императорское высочество. Моя… хм… ученица. Дочь ныне покойного профессора Талля.
– Что-то слышала. – Елизавета Федоровна несмело улыбнулась.
– Разрешите сопроводить ваше императорское высочество для показа первой в мире больницы скорой помощи.
Княгиня явилась с подарками, поэтому осмотр клиники мы совместили с одариванием пациентов. В основном всякое разное съестное: балыки, свежий белый хлеб, пасхальные яйца, даже вина. Все было разложено по корзинкам, так что с вручением проблем не было.
– Что ты творишь?! – шипел я на ухо покрасневшей Вике, пока Елизавета Федоровна переходила от кровати к кровати.
– А что такого? Я же почти как доктор тут работаю.
– За полгода врачом не стать! И у тебя нет диплома и степени!
– Это потому что женщинам их нельзя получить!
Била прямо не в бровь, а в глаз. Но нет, вот надо ей втравить клинику в скандал. Завтра какие-нибудь «Московские ведомости» выйдут с передовицей про женщину-врача – и все, тушите свет. Нас на следующий же день закроют! Может, как-то засветить фотографические пластины у репортера? Черт, тоже скандал.
Я оглянулся. Другие врачи клиники вились вокруг княгини, все такие деловые, услужливые.
Наконец мы дошли до Жигана.
– Какой огромный, – удивилась Елизавета Федоровна, повернулась ко мне. – Откуда он?
– С Хитровки.
Я поднял одеяло здоровяка, потрогал повязку. Вроде не мокнет, кровотечения нет. Даже удивительно.
– Как себя чувствуешь?
– Все слава богу, ваше сиятельство, болит, но не сильно.
– Я не сиятельство – благородие, – поправил я Жигана.
– Мы люди темные.
– Что же вам подарить? – задумалась Елизавета Федоровна, позвала одну из фрейлин, та ей подала толстую книгу в красивом переплете. – Вот Псалтырь. На память вам от меня.
– Неграмотные мы, ваше благородие!
– Обращайся к княгине ваше высочество, – опять поправил я Жигана, который от всех этих эпитетов впал в ступор. – Научим грамоте. Даю слово.
Княгиня приподняла вуалетку, мило мне улыбнулась. Какое же у нее точеное лицо, мраморная кожа…
– Хочу, Евгений Александрович, поблагодарить за вашего китайца. Сергей Александрович будто ожил. Боли в спине почти прошли, сон значительно улучшился.
Я заметил, как пристально нас обоих разглядывает Вика. Девушка закусила губку, постукивала раздраженно пальчиками по изголовью кровати Жигана.
– Это был просто мой врачебный долг, ваше императорское высочество. – Мячик светского пинг-понга отправился обратно.
– О, нет! – Княгиня покачала головой. – Вы проявили истинное благородство! Я знаю, зачем вас вызывал муж. И в этой тяжелой ситуации вы повели себя по-настоящему великодушно!
Вся клиника смотрела на нас открыв рты. Я никого особенно не посвящал в историю с великим князем, так что мое участие в излечении генерал-губернатора стало для всех сюрпризом. Ну, теперь и Ли Хуаня порвут на британский флаг любопытствующие врачи. Стоит ему прийти на тренировку, чую, будет аншлаг вокруг него. Может, кто-то решит заниматься ушу? Мне бы пригодился спарринг-партнер.
– А что же вы, Виктория Августовна, думаете об излечении этого больного?
Елизавета Федоровна живо повернулась к Талль, улыбнулась ей по-доброму. И ведь запомнила имя и отчество! Хотя вроде бы великих князей и княгинь специально учат с первого раза выучивать все о собеседнике.
– Настоящий подвиг – это вынуть нож из сердца больного так, чтобы он остался жить, ваше императорское высочество! – Вика провела рукой по бинту, который закрывал мощную грудь Жигана.
Тут же вперед пропихнулся репортер, начал устанавливать треногу.
– Вы не ошиблись? – Елизавета Федоровна приподняла брови. – Нож был в сердце, и больной выжил?
– Именно так, ваше императорское высочество! Об этой операции станет известно во всем мире!
Вика с такой страстью это сказала и посмотрела на меня такими влюбленными глазами… Ох, как палится.
– Вот этот нож. – Талль достала из тумбочки слегка изогнутый клинок, показала всем.
Реквизит произвел впечатление, репортер забрал нож, начал его разглядывать. Черт, да он же по-прежнему окровавленный, никто даже не потрудился его толком отмыть. Пухлые губки княгини приоткрылись, голубые глаза уставились в меня не моргая.
– Что же… Первый экспонат музея скорой помощи у нас есть, – неуклюже попытался пошутить я.
Но все молчали, будто воды в рот набрали. Один только репортер суетился, наводя камеру на Жигана. А тот лишь ухмылялся, пугая всех своим огромным шрамом через все лицо.

Глава 9

Ну все, начальство довольно, пора приступать к финальной части мероприятия – когда гостеприимных хозяев одаривают ответными плюшками. И я, с поклонами и прочими проявлениями, повел великую княгиню в свой кабинет. Наших уже не было, им в такие интимные моменты вникать нечего, потом получат пресс-релиз о единственно верных действиях самого лучшего в мире главврача. Один Чириков мелькал на заднем плане, потому что без него никак.
Собственно, сделанное накануне директором тянет на премию в размере месячного оклада, потому что я никогда в небесных сферах не вращался, тонкостей тамошних хороводов не знаю, и все ритуалы встреч с большими начальниками в моей голове сводились к банальному «встретить – проводить, выпить – закусить».
Когда я Федора Ильича накануне «обрадовал» сегодняшним визитом, он моментально развил кипучую деятельность. Ясное дело, к купцам Лапиным никакие князья, ни простые, ни тем более великие, не захаживали. Но у нормального старшего приказчика есть знакомые, у которых имеются свои приятели, знающие тех, кто даст верные сведения. К обеду Чириков знал, какой сорт чая предпочитает Елизавета Федоровна и какими пирожными любит закусывать.
К тому же он притащил выглядящий безумно дорого фолиант в переплете из тисненой кожи, с приделанной отполированной медной табличкой, на которой была выгравирована строгая надпись «Больница скорой помощи общества „Русский медикъ“, основана въ 1895 году. Гостевая книга». К гроссбуху прилагался специальный витринный ящик для хранения. Глядя на эту великолепную показуху, я на пару минут выпал из реальности. Я о таком даже не думал, если честно. Без директора мы бы сели в лужу с первого шага.
И вот в присутствии нашей гостьи Чириков достает из ящика это чудо канцтоварного бизнеса, предварительно отомкнув декоративный замочек, и передает мне.
– Ваше императорское высочество! – начинаю я заранее отрепетированную речь. – Нижайше прошу оказать честь и открыть гостевую книгу первой записью.
– С удовольствием, господин Баталов, – ответила великая княгиня и запросто села у стола, пододвинув чернильницу с пером. Тоже, кстати, предусмотренную Федором Ильичом.
Естественно, все кланяются как болванчики, а Елизавета Федоровна легким и красивым почерком пишет, что навсегда запомнит посещение больницы, и выражает восхищение трудом медицинских работников, которые тут не покладая рук, и так далее.
Не удовлетворение, а восхищение! Да! Нам только что дали такое… Трудно переоценить! Это карта старше козырного туза, господа!
На этом аттракцион невиданной щедрости не кончился. Великая княгиня встала, вызвав очередной вал поклонов, и пригласила меня на званый вечер, к ее сожалению, без танцев, который состоится в начале июня.
– Приезжает великий князь Константин Константинович…
Тут я сильно порадовался, что это вечер без танцев, а не бал. Танцевать я так пока и не выучился. Мазурка и прочие полонезы для меня – темный лес.
– Почту за честь, ваше императорское высочество! – Я поклонился, заметил, что Елизавета Федоровна меня пристально разглядывает.
– Евгений Александрович, нет ли в чем нужды у вашего госпиталя?
И я, не задумываясь, брякнул:
– Электричество для операционной. Срочных больных привозят и ночью, ваше императорское высочество. Наша первостатейная нужда.
– Господин Баталов. Пусть ваш управляющий обратится в Елисаветинское благотворительное общество, я дам распоряжение.
Чириков в ответ на мой взгляд чуть заметно кивнул. Уверен, он с них постарается вытрясти самую шикарную динамо-машину в Москве. Скоро к нашему зданию будут экскурсии водить, чтобы полюбоваться иллюминацией. И лампа бестеневая… Озолотимся на сдаче операционной в аренду!

* * *

Ли Хуань теперь занятой человек. Первый китаец, который лечил в этой стране дядю царя. Но старик не загордился и тренировки со мной проводит с той же частотой. О спине великого князя я не спрашиваю, а он не рассказывает. Врачебная тайна! После занятий мы беседуем на отвлеченные темы и пьем зеленый чай.
Со своей просьбой я долго не решался к нему обратиться. Дело щепетильное. При попытке вспомнить забытое могут всплыть ненужные подробности. Обратись я к профессору Павлову, который большой специалист в гипнозе, и попроси об услуге, Иван Петрович наверняка коллеге поможет, не откажет. Но потом поинтересуется: а что за лекарство такое? Где этот ученый, обремененный столь необычными знаниями, преподает? И все, кончился приват-доцент Баталов. Заберут в поликлинику на опыты.
А китаец если и удивится чему, промолчит. Мне кажется, что наше общение уже дало ему немало поводов для удивления или даже для подозрения. Там оговорочка, тут еще языком ляпнул по мелочи, а умному достаточно. Так что попробуем.
– Уважаемый Ли. – Я склонил голову в поклоне. – У меня возникло затруднение, требующее помощи.
– Слушаю внимательно, – кивнул в ответ китаец.
– Я знаю, что человек почти ничего не забывает, просто вспомнить не может, – высказал я очередную житейскую мудрость. – И мне очень нужен тот, кто сможет мне вернуть воспоминание.
– Можно поплобовать, – подумав, сказал Ли. – Какого лода воспоминания?
– Когда-то давно я слушал лекцию. Рассказ ученого. Мне надо вспомнить все, что он говорил.
– Вечелом у вас. Чтобы никто не мешал.
Обеспечить полное уединение – это просто. Кузьме дать выходной, отправить вместе с Алексеем в цирк Саломонского на Цветном бульваре. Объявить в приемном, что меня ни для кого нет, а беспокоить можно только при пожаре, да и то если доберется до третьего этажа и начнут выпрыгивать люди. А Вика очень кстати отправилась выполнять дочерний долг, а заодно убеждать маму разрешить ей уйти в свободное плавание. Насчет последнего я сильно сомневался. Не та женщина вдова, чтобы отдать судьбу дочери в ее собственные руки. Елена Константиновна из тех, что сама любит все контролировать.
Ли Хуаня у нас уже все знали, так что в мою квартиру он пришел без помех. Я тоже подготовился – надел свободную одежду, положил рядом с собой стопку бумаги и несколько карандашей.
Китаец прошел со мной в спальню и запросто уселся на пол у двери, кивнув, чтобы и я располагался напротив. Пока я мостился в попытках сесть поудобнее, Ли расставил свечки, зажег парочку. Благовония какие-то, никак не пойму, что, хотя запахи вроде и знакомые.
– Ласскажите о том случае, – предложил он мне.
– Я молод, сижу на лекции со своим товарищем, – начал я, вспоминая подробности, принесенные сном. Китаец чуть заметно хмыкнул, услышав слова о молодости, но ничего не сказал. – Нам рассказывают о лекарстве, но я обращаю мало внимания, так как занят игрой. Вроде вашего Го. Мне кажется, что эти знания не очень важны, а потому…
– Ваши мысли надо очистить. Вспомните, как мы это делали пелед поединком… – прервал меня Ли.
А ведь и правда, в голову лезет встреча с великой княгиней. Особенно тот момент, когда она подала мне руку на прощание. Я склонился изобразить поцелуй, почувствовал аромат духов, исходящий от ее перчатки, и задержался непростительно долго.
– Хорошо, – ответил я, вдохнул поглубже и постарался вспомнить тот самый боевой транс.
– Говолите об игле. Что это?
– «Морской бой». Надо расчертить бумагу на два квадрата по десять клеточек, пометив сторону по высоте цифрами, по ширине буквами. Таким образом, у каждой клетки есть свой адрес. Надо поставить…
Мой собственный голос звучал все глуше, и я вдруг увидел перед собой тот самый листочек с выигранной партией. А в руке – простую шариковую ручку за тридцать пять копеек с синим шестигранным корпусом и белым капроновым колпачком, уже деформированным под воздействием многочисленных укусов. Вот мои однопалубники, на Б2 и С8. Тот, который внизу, нарисован неровно, левая боковая грань кривая. Наверное, попал на ямку в доске, когда…
– Смотлите на учителя, – говорит голос где-то снаружи.
Я поднимаю глаза на доцента Марфина, который стоит у доски, скрестив руки на груди и вставив каблук левого ботинка в ямку, образовавшуюся в стене за многолетнюю карьеру лектора. Рубашка у него старая, воротничок истрепан, практически на грани протирания до дыры. Галстук, черный в белых квадратиках, тоже старый, неровно завязан, зацепился за третью пуговицу…
– Слушайте! – повторяет голос.
Я наконец-то хватаю карандаш и начинаю записывать:
– Американцы готовились к ядерной войне всерьез, а потому придумали множество инструкций на все случаи жизни, чтобы граждане смогли выжить и после атомных бомбардировок, когда промышленность, в том числе и фармакологическая, будет разрушена. Сейчас я вам прочитаю рецепт изготовления пенициллина в домашних условиях. Мы повторили его на нашей кафедре. Да, антибиотик получается не очень чистый и в небольших дозах. Итак, шаг первый, получение пенициллиновой плесени. Возьмите кусочек хлеба, дыню или цитрусовый фрукт…
– Вы здесь! – Тот самый голос заставил меня открыть глаза и осмотреться.
Рядом со мной лежали в беспорядке несколько листов бумаги, исписанных моим почерком. Китаец внимательно смотрел на меня.
– Я не буду сплашивать, где это было и кто этот учитель. От таких тайн холошего не будет. Но вот эта игла, «Молской бой». Вы должны меня научить.

* * *

Весь следующий день крутил со Славкой в лаборатории тему пенициллина. Решили выращивать плесень сразу на нескольких носителях, а потом перебором искать наиболее продуктивные споры. Труд не на один месяц, может, даже не на один год. И разумеется, без гарантий. Эффективная против бактерий плесень может оказаться малопродуктивной в плане стабильности и плохо размножаться. И наоборот.
Пока записывали план исследований, убеждал Антонова в правильности выбранного направления, взывая к успешным результатам со стрептоцидом и зеленкой. И тут примчалась Вика, которая привела несколько кандидатов на должность лаборантов. С курсов, где она и провела по нашей просьбе рекламную кампанию. Ну как кандидатов… Кандидаток. Все пришедшие были девушками в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти, из хороших семей, некоторые пришли с родителями. Целый цветник: брюнетки, блондинки, шатенки. Вот только рыжих не было.
– Что мне делать? – запаниковал Славка, оглядываясь на меня.
– Сразу показать родителям лабораторию: все сидят в общем помещении, – начал я инструктаж. – Потом объявить о неплохом жалованье. Можешь рассказать о визите великой княгини, мол, наше начинание благословили в княжеском семействе, все прилично. Покажи книгу почетных гостей. И главное! – Я выделил голосом «главное»: – Храни все записи в сейфе! У тебя все валяется на столе: подходи, читай… Проходной двор.
На Славку надежды мало: не организатор, исполнитель. Но, во-первых, руки зудели – вдруг получится. А во-вторых, пусть нарабатывают базу. Чтобы на будущее задел был.

* * *

Гостевая книга почти сразу пригодилась еще в одном деле. В клинику заявился «попечительский совет» от купцов: Морозов, Калашников и еще парочка негоциантов из первой сотни, из тех, что давали деньги. Пришлось по второму кругу устраивать экскурсию, хвастать достижениями. У нас прошел найм врачей и фельдшеров для третьей бригады, прямо во время визита попечителей привезли пациента. Совершенно случайно, конечно же. Какому-то извозчику конкуренты в ходе конфликта порезали лицо ножом. Просто прекрасно: кровь хлещет, врачи суетятся. И показывают класс: нам продемонстрировали, как накладывать жгут через шею, да так, чтобы не задушить больного.
Зато каков эффект! Кровь на халатах, да и вся экскурсия купцам понравилась. Сразу понятно, куда деньги делись. И я доволен: не напрасно потратил вагон душевных сил, муштруя медиков. Верный Федор Ильич бухгалтерские книги демонстрировал по первому требованию, квитанции готов был раскопать хоть на пятак, все рядом в папках лежало.
Походили, покивали. Случаем с Жиганом впечатлились, но не так бурно. Наверное, волшебство с ножика выветрилось немного после извозчика. Да и что там, разве почтенные купцы в своей жизни мало мордобоя с поножовщиной видели? Бизнес, он такой, не для слабонервных.
Повел в кабинет, где ждал накрытый стол. Тут пирожными и фруктами не обойдешься, надо кормить основательно, лучше, если до легкой осоловелости взгляда. Но не тут-то было. Поели, конечно. Выпили, но так, чтобы только хозяина не обидеть. Чаю всего ведерный самовар выдули. Можно сказать, легкая разминка.
Опасаются. И правильно делают. Ведь позвали их исключительно для исполнения одной песни, которая начинается словами «Не прячьте ваши денежки по банкам и углам, несите ваши денежки – иначе быть беде». И вот тут я вытащил ту самую карту, что старше козырного туза. Отпер замочек и пригласил полюбопытствовать. Если кто почерк великой княгини не знал, для тех голубоглазая красавица внизу страницы начертала полный свой титул.
Проняло. Понимают, чего такое стоит. Как минимум благосклонность. Щеки надули, ждут.
– Господа почетные граждане, прошу оказать честь и оставить свои записи в этой книге. Они там будут по праву, ибо только ваша помощь помогла состояться…
Сладкую для ушей говорильню я освоил, когда работал медпредставителем. Главный завет – не молчать. Это с небожителями надо знать, под каким углом согнуть поясницу и на какое расстояние дозволяется подойти, чтобы не оскорбить. А тут ребята попроще, им шарканье по паркету не очень надо. Главное, лишь бы денежки шли. А они идут. «Русский медик» сразу показал уверенный рост, и тенденций к снижению прибылей не видно. Отсутствуют таковые. Потому что стрептоцид – он один. Да и зеленка тоже.
Но для лечения сифилиса я другое товарищество создам, извините. Подумать надо, как назвать. Да это и не важно. Вот туда никого не пущу. Романовского одного. Ему я, кстати, уже написал, чтобы тщательно проверил чувствительность микроба к температурным воздействиям. А как пройдут первые публикации, так и запустим лечение от чумы девятнадцатого века. Хороший лозунг для рекламной кампании.
А купечество, пока я думал о грядущих заработках, совещалось втихаря. Вроде и хочется, и сделать надо так, чтобы не обидеть своими каракулями Елизавету Федоровну. И тех, кто, возможно, после нее захочет написать что-то – тоже.
И вдруг служитель пришел. Срочно зовут в приемное. Можно подумать, государь-анпиратор ногу подвернул у нас на крыльце. Но придется, я сам такой порядок установил: есть что-то сложное или непонятное, звать меня для принятия решения.
Я извинился и предложил гостям продолжить чаепитие.
– Извините, – приятным баритоном спросил молчавший до сих пор купец Бахрушин, самый молодой изо всех, лет тридцати, наверное. – А можно посмотреть… одним глазком? Ну как с извозчиком.
– Ну разве что одним глазком, – чуть улыбнулся я. – Но только близко не подходите и не мешайте никому.
А пошли, как оказалось, все. Любопытство заиграло в известном месте.
Зашел в приемный покой. Лежит на кушетке дама неопределенного возраста и социального статуса. Одета во что-то серенькое, демократическое, из серии «бедненько, но чисто». Хрипит, задыхается, лицо синюшно-багровое. На шее – огромная опухоль в форме яйца. Да уж, на это стоит посмотреть. Надо срочно фотографа пригласить, такие случаи даже в это время не очень часто встречаются.
Мое появление вызывает ускорение действий всех участников. Доктор Горбунов лихорадочно накладывает манжету тонометра, не попадая крючками за скобу, фельдшера суетятся рядом. Стараются, создают имитацию бурной деятельности.
– Доставлена с улицы, вызов из полицейского участка, – докладывает Михаил Александрович. – При поступлении жалобы на затрудненное дыхание, чувство удушья. Анамнез собрать пока не удалось. Артериальное давление… сто пятьдесят на девяносто пять, пульс сто двадцать, частота дыханий – тридцать шесть. Температура в процессе измерения.
– Что видим, доктор? – спросил я. – Давление у нас и истопник скоро будет уметь измерять. Что, по-вашему, привело к такому состоянию, и каковы наши действия по устранению случившегося?
– Опухоль в области шеи, больших размеров, возможно, произошло сдавление дыхательных путей…
– Про большие размеры, Михаил Александрович, невесте расскажете, – грубовато оборвал я его. – Нам сантиметры подавай, четкие размеры. Что за опухоль? Однородна ли структура, какова плотность, спаяна ли с кожей, подвижность определить, состояние окружающих лимфоузлов. Быстрее, она у вас синяя уже!
Черт, надо интубировать, но как? Ничего для подобной процедуры сейчас нет, и не предвидится.
– Пригласите доктора Моровского. И Викторию Августовну с фотоаппаратом, – скомандовал я фельдшеру, держащему в руках термометр. – Что там, кстати?
– Тридцать шесть и девять.
– Спасибо. Не задерживайтесь.
Линейка нашлась, куда бы ей деться? Вместе с портняжным рулончиком по смене передается.
– Размеры опухоли двенадцать сантиметров в ширину, пятнадцать в высоту и… примерно девять в глубину. Плотная, однородная, с кожей не спаяна, границы четкие. Периферические лимфоузлы без изменений, – через минуту сообщил Горбунов.
– Предварительный диагноз?
– Доброкачественная опухоль, скорее всего, липома. Показано срочное удаление.
– Полностью согласен. Ага, вот и Вацлав Адамович подошел. Готовьте пациентку к операции и начинайте. Я закончу с нашими гостями и подойду. Оперирует Моровский, ассистирует Горбунов. Виктория Августовна пусть сфотографирует шею с приложенной линейкой.
Раздаю ценные указания и смотрю краем глаза на столпившихся поодаль купцов. Если бы этой дамочки не было, ее стоило бы придумать. В старых мультфильмах изображали удивление упавшей до колен нижней челюстью. Вот и у гостей моих примерно такое выражение лица.
– Господа, прошу прощения, работа такая, пройдем в мой кабинет, продолжим. – Лучших сынов московского купечества пришлось немного подтолкнуть.
– А как же она это?.. – удивленно спросил Калашников. – Что теперь вы?..
– Удалим опухоль, будет дышать свободно, – спокойно объяснил я.
А сам думаю, что масочный наркоз у пациентки будет затруднен, и как бы она дуба не дала в процессе подготовки. Но лицо надо держать, дескать, у нас тут и не такое случается, на такую ерунду и отвлекаться не стоит.
– А посмотреть операцию можно? – вдруг воспылал любовью к хирургической науке Морозов.
– Увы, нет, – развел я руками. – На операции могут присутствовать только лица с медицинским образованием. Сами понимаете: женщина будет раздета, да еще и введена в наркоз. Ваше присутствие может привести к урону чести. Нам же не нужны судебные иски и разгневанные мужья, правда?
Купцы согласно закивали. Теперь, когда они впечатлились в приемном, можно и денег попросить. На вторую подстанцию.

Глава 10

Но иск нам все-таки вчинили. Можно сказать, первый в истории «Русского медика». Прямо в рамочку и на стенку вешай. Операция иссечения опухоли прошла удачно, Марфа Васильевна ожила, быстро начала поправляться. Я, честно сказать, видел ее только на обходах, особенно дальнейшей судьбой не интересовался – понял лишь, что она со странностями, долго «выхаживала» свою опухоль и не обращалась к врачам.
У меня впереди был званый ужин с аристократией, надо вспоминать, какой вилкой что брать из тарелки, так что вникать в тараканов пациентки времени не было. Плюс май в городе выдался ударным – полыхнуло на заводах и фабриках. Не так чтобы сильно, в основном в форме стачек, маевок, больше похожих на народные гуляния, где каждый второй выпивший и о-очень не любит власть.
В Москву ввели казачьи части, на улицах появились патрули. В том числе и в нашем районе. Я уже думал, что сейчас начнется рубка шашками протестующих, раненые на полу в приемном покое… Но нет, все проходило более-менее мирно, без эксцессов. Власти даже сняли заставы на Хитровке: эпидемии так и не случилось, а лишний раз злить народ никто не хотел.
Марфа Васильевна успешно выписалась из клиники, и уже на следующий день нам прилетел иск. Глупый до невозможности. Пациентка, оказывается, не давала своего согласия на операцию.
– Считает опухоль наказанием божьим за ее грехи, – пояснил мне заявившийся в кабинет низкий, лысый адвокат в пенсне. – Посоветовалась с духовником и решила вас наказать. Имеет полное право-с.
– За что? Получить ее согласия мы не могли: она умирала от удушья.
– Уложение о наказаниях от тысяча восемьсот девяносто второго года, отделение седьмое «О нарушении уставов врачебных».
Юрист мне долго задвигал про статьи, потом попробовал договориться насчет компенсации.
– Двести рублей. Ну и моя комиссия.
Совсем обалдел. На двести рублей я могу телефонистку полгода в штате «Русского медика» содержать.
– Все в сад! – Я показал рукой, куда отправляться ушлому адвокату. Придумали мне тут юридический шантаж.
Лев Аронович уходить категорически не хотел, готов был и за сто пятьдесят рублей уладить душевные терзания своей доверительницы. Плюс сорок ему на карман лично. Нефиговые такие расценки. Попытки вежливо выгнать быстро обернулись руганью на повышенных тонах, криками.
Как же я удивился, когда в кабинет зашел Жиган, молча схватил Ароныча за шкирку, повалил со стула на пол и потащил к двери.
– Постой, постой! – подорвался я со стула. – Тебе же нельзя!
– Можна! – уверенно ответил гигант, дотащил адвоката до лестницы, дал тому пинка.
Бам, бам… Ароныч скатился вниз, взвизгнув, уже на карачках помчался до следующего пролета. Там его легко опять поймал Жиган, обхлопал пиджак, достал визитницу. Одна карточка перекочевала ему в руку.
– Кожевническая, двадцать один?
– Д-да… да… – Адвокат, до сих пор косноязычием не страдавший, вдруг начал заикаться.
– Слушай меня сюда, Кожевническая. Ежели еще раз дохтура потревожишь, я тебя, сопля очкастая, навещу. Уяснил?
Я оглянулся, нашел на лестничном пролете пенсне Ароныча. Не разбилось даже. Поднял, подал адвокату.
Руки у того дрожали, он все вглядывался в лицо Жигана, никак не мог отвести взгляд. Прямо «идите сюда, бандерлоги». Хитровец отпустил ворот пиджака юриста, даже поправил тому смятый галстук.
– Уже можно-с идти?
– Можна. Давай вали, не задерживай почтенную публику.
Адвокат, оглядываясь, посеменил прочь. Я, ругаясь про себя – как бы не привел очкарик полицию, – повел Жигана в смотровую, дабы оценить швы, не разошлись ли. Заодно расспросил про житие-бытие хитровца.
Сам Жиган был из тамбовских крестьян, второй сын. Первый умер от горячки, отец взял в отходничество следующего.
– Чем занимались? – поинтересовался я, откладывая в сторону старый бинт и готовясь повязать новый.
– Точильщики мы.
– Тамбовский… Так это мы с тобой земляки. Я из Знаменки.
– Слышал… Лесопилочка у вас там знатная работала, ходили наши односельчане устраиваться.
– И чем же кончилось?
– Так управляющий – вор, плату потребовал. Где же это видано, чтобы с рабочего человека денег сразу просить?
М-да… Ситуация с имением мне нравилась все меньше и меньше. От старосты пришло одно письмо, где он опять ныл и жаловался на половодье, которое смыло все, что только можно. «Денег нет, но вы там держитесь…» Давно бы продал Знаменку, если бы не еще один нытик – Кузьма. Этот ругал по-черному Порфирия, завтра был готов ехать его на правеж ставить. Но трогать отцовское имение?! Даже подумать не моги. Единственная судьба Знаменки – это быть унаследованной моими детьми. Которых у меня еще и нет.
Тем временем Жиган все рассказывал и рассказывал о своей нелегкой судьбе. Мать умерла во время пятых родов, во время отходов отцу заниматься воспитанием сына особо некогда было, и тот связался с плохой компанией с Хитровки. Начал ходить на разбои, был пойман, осужден к каторге на десять лет. Там-то Жиган и получил свою главную криминальную профессию поджигателя. В городах бум страховых компаний, многие промышленники смекнули, что по страховкам выплаты могут быть сильно больше любых прибылей. Плюс пожечь конкурента – это же тоже отличное решение. Один только мануфактурщик Кузьмичев трижды поджигал себя и дважды – других. Вот и принимал заказы от таких деятелей Жиган.
– Так ты большой человек на Хитровке теперь? – поинтересовался я, заканчивая с раной.
Заживало все на удивление хорошо и быстро. Прямо в пример можно ставить и студентам на уроках показывать.
– Да какое там, – махнул рукой. – В тузы выйти никак невозможно, там свои ухари. Я, доктор, вот что думаю. Походил у вас, присмотрелся. Все по уму устроено, да с почтением к трудовому человеку. Своя столовая, да отпуск всем, да выплата по болезни… Лошадкам роздых каждый второй день, на овсе економии никакой. Девки тут счастливые бегают, фонограф вы им купили музыку слушать. Опять же княгини приезжают… – Жиган замялся. – Можна я у вас тут останусь? За клиникой догляд нужон, а я человек надежный, за меня хитровские тузы поручиться могут.
– Не полыхнет здание-то? – хохотнул я. – Или мне лучше страховку купить?
Шутка не зашла.
– Евгений Александрович! Я на Библии поклянусь! Жизнью вам обязан! – Жиган вскочил на ноги, заговорил без нарочитой простоты.
Здоровяк рухнул в ноги.
– Что ты, что ты… – Я попытался поднять с колен Жигана, но какое там… Сто с лишним кило.
– Нельзя тебе пока так рану утруждать! – Я все-таки смог поместить здоровяка на койку. – Это же сердце! Понимать надо. Разойдутся швы, и закопаем мы тебя.
– Так меня уже закапывали. Пугали так одни залетные. На Хитровке меня все знают, с почтением. А эти набросились в кабаке стаей и…
– Тормози! – поднял я руки. – Знать не хочу про такие приключения. Мы с полицией сотрудничаем. Уясни это себе. Дворник околоточному все сообщает, и с приставом у нас полное понимание!
Кое обошлось мне в пять рублей подарка на Пасху.
Я задумался.
– Темных дел на тебе нынче нет? Не в розыске ли ты?
– Богом клянусь, нет! – Жиган перекрестился.
– Давай свою настоящую фамилию, имя, возраст. Узнаю у знакомых, если все чисто, вернемся к этому разговору.
Я записал данные хитровца, опять задумался. Своя охрана клинике нужна. И заниматься этим вопросом так или иначе мне придется.

* * *

На Вознесение Господне в клинику приехал Бобров. Расстроил меня тем, что операции на боталловом протоке не будет: передали записку от Филатова, ребенок умер.
– Как же так? – расстроился я, разливая чай в чашки.
– Эх, Евгений Александрович! – вздохнул хирург – Помните, как говорил Победоносцев? «Да знаете ли вы, что такое Россия? Ледяная пустыня без конца-края, а по ней ходит лихой человек».
Ничего такого я не помнил, но насчет ледяной пустыни и лихого человека засомневался. Культуры и образования в обществе и правда мало, но наивно думать, что крестьяне – суть нынешней России – это какие-то отсталые варвары в пустошах. Нет, достаточно разок скататься в Кижи. Умел русский народ, рукаст. Есть в нем и духовное начало, и память о предках.
– Родители не дали согласия? – сообразил я.
– Не дали. Сначала умоляли помочь, а потом как подменили… Говорят: мол, идите, упражняйтесь сначала на кошках, а потом уже на живых людях. Бог дал – Бог взял.
Бобров попил чаю, сходил вместе со мной к Жигану. Посмотрел фотографии, лично открыл рану, все изучил.
– А вы говорите, Бог дал – Бог взял. Не-ет! – засмеялся я. – Как там говорил Мичурин? «Мы не можем ждать милостей от природы. Взять их у нее – наша задача».
– Это какой Мичурин? Ботаник? Эти могут, – покачал головой Бобров. – Но эта операция… Что-то феноменальное. Записываю вас на июнь на съезд хирургов в университете! Даже не отговаривайтесь! Еще раз про методы реанимации повторите, а также извольте доложить нам про операцию на миокарде.
Деваться было некуда, согласился.
Бобров уехал, а мне принесли свежие газеты. Я погрузился в изучение новостей. Сначала медицинских.

«ВАРШАВА. Здѣсь появилась новая болѣзнь; медики называютъ ея stomacace. Донынѣ было констатировано три случая этой болѣзни, первыми симптомами которой бываютъ: ознобъ, боль въ спинѣ и потомъ жаръ, доходящiй до 39°; затѣмъ на деснахъ и языкѣ показываются опухоль и прыщики, причиняющiе при малѣйшемъ къ нимъ прикосновенiи такую боль, что въ ротъ нельзя взять даже куска размоченной булки. Вслѣдствiе этой боли больной говоритъ съ большимъ трудомъ. По мнѣнiю медиковъ, болѣзнь эта находится въ связи съ извѣстною заразною болѣзнью рогатаго скота, именно съ ящуромъ, поражающимъ языкѣ и копыта. Полагаютъ, что зараза попадаетъ въ человѣческiй организмѣ съ молокомъ коровъ, больныхъ ящуромъ. Эта болѣзнь, не захваченная вовремя, можетъ кончиться потерею зубовъ и даже антоновымъ огнемъ десенъ и языка. Stomacace появилась въ первый разъ въ началѣ нынешнего вѣка во Францiи и приняла тамъ эпидемическiй характерѣ».

Хм… похоже, что это язвенный стоматит. Тут отлично поможет стрептоцид. Надо будет потом положить на бумагу итоги с опытами.

«Московский листок, происшествiя. Въ бѣлошвейную мастерскую г-жи Данцигеръ на Пятницкой в д. Ирмишъ обратился нѣкто П., какъ позже выяснилось, приказчикъ московскаго купца 2-й гильдiи Г., который попытался заказать дамское бѣлье совершенно непристойнаго фасона, за что и былъ со скандаломъ задержанъ посѣтительницами. Прибывшему на мѣсто происшествiя околоточному надзирателю Дмитрiеву приказчикъ П. объяснилъ, что нашелъ папку с рисунками бѣлья въ пролетке, отъ поясненiя целей заказа отказался».

Тут я не сдержался, засмеялся в голос. Да так, что слезы из глаз потекли. Вот она, раздавленная в прошлом бабочка. Под пятой полиции и МВД. Прогресс в моде на марше.
– Чего это ты такой радостный? – в кабинет заглянула улыбающаяся Вика.
Как же она расцвела. Уже без стеснения носила врачебный халат, причем приталенного фасона. Ушила? И прическа такая… взрослая: гладкое сверху, узел из кос на затылке, да еще с украшениями… Ничего в этом не понимаю, зато вполне себе осознаю, что рано или поздно мне придется устанавливать свой дресс-код в клинике. Что можно врачам, а что нельзя. Мытье рук, ношение масок в палатах и операционной – это я все поборол рублем. Но вот женские прически, прочие вольности… Тут надо крепко думать. И не обидеть никого, и к единому виду все привести.
– Анекдот вспомнил. Один муж привез в больницу на обследование свою жену. После осмотра врач остался один на один с мужем и говорит: «У вашей жены одно из двух: либо склероз, либо сифилис». Муж спрашивает: «И как же мне узнать, что именно?» Врач советует: «Высадите ее из пролетки по дороге домой, если домой вернется – разводитесь!».
– Фу-у… как пошло.
Анекдот Вику не развеселил. Пришлось срочно менять тему:
– Мы, Виктория Августовна, и прошу держать это пока в тайне, скоро будем сифилис лечить.
– Неужели Бестужева?
– Она. Один знакомый врач смог выделить ее возбудителя. И он довольно легко погибает после несложных манипуляций.
– Это же… такая победа! Как чуму вылечить!
– Так сифилис и есть чума нашего века.

* * *

Вечером принесли телеграмму от Склифосовского: «Прошу помощи в консультации. Телеграфируйте сможете ли». Странное дело. Николай Васильевич и сам диагност великолепный, и хирург из тех, у кого учиться надо, пока видишь. Поехать недолго, курьерский поезд не то за двенадцать часов, не то чуть дольше до Питера едет. Сутки на дорогу, день-два на месте. Заодно встречусь с Романовским, он уже спирохету изучил вдоль и поперек, пора переходить к следующему шагу. Схожу на всякий случай к Боброву, он ведь буквально за углом живет, в Борисоглебском переулке. Вдруг он просветит, что там его бывший начальник может хотеть.
– Скорее всего, задача из нерешаемых, – предположил Александр Алексеевич. – Из-за ерунды беспокоить не стал бы. Да не думайте даже, проветритесь хоть. А то со своей скорой уже на привидение стали похожи.
И я телеграфировал согласие. Собрался быстро, у меня два дармоеда по квартире шастают. За билетами послал Кузьму. Удобно. В итоге я ехал первым классом за пятнадцать рублей, а Кузьма – третьим, за шесть. А я ведь поначалу и не планировал брать слугу с собой, но сразу же получил ликбез:
– А кто вещи за вами носить будет? Одежду и обувку в порядке содержать? Эти бездельники из нумеров, или где вы останавливаться собрались? Обворуют, сожгут, да еще и еду подсунут дрянную. Вы, барин, людей лечите, а я своим делом заниматься должон.
В поезде мне понравилось. Красота! Комфорт! Вот как передвигаться надо! Вагон чистый до скрипа, внутри дорожки ковровые, в купе диванчик мягкий, бархатом обитый, умывальник и сортир индивидуальные. И никаких попутчиков со мной не ехало. Никто не разворачивал жареную курочку с вареными яичками, не предлагал дернуть по соточке или перекинуться в картишки.
И я отдохнул, как говорится, душой и телом. Шестнадцать с половиной часов от одного Николаевского вокзала до другого – и ни капли усталости. Вот что синий цвет вагона с человеком делает!
Склифосовский встречал меня сам. Стоял у края перрона, и мимо него я бы не прошел никак. Поприветствовал тепло, Кузьму отправил на извозчике с вещами к себе домой, а мы поехали на личном экипаже директора Императорского клинического института. Ехать от Николаевского вокзала до хирургической клиники на Кирочной – даже пешком не очень дальнее расстояние. Но за это короткое время Склифосовский обрисовал картину. Член Госсовета и бывший министр юстиции Манассеин тяжело болеет. Рак кишечника. Просит провести операцию.
А я ведь в столице империи не был никогда в этой реальности. Да и в своей в Питере был… давно. Николаевский вокзал, потом ставший Московским, вроде такой же. Как называется площадь перед ним, на пересечении Лиговки и Невского, не спросил. Хотя нет, гостиницу на Лиговке еще не построили, там сейчас что-то несуразное. А остальное, кажется, не изменилось. Памятника на площади, естественно, тоже нет. Ну и конные экипажи вместо машин. А на Невском только вывески магазинов не такие, да. И конка в сторону Дворцовой площади ходит.
Зато погода без изменений: прохладно, ветер и сыро. Сразу захотелось достать носовой платок и держать его поближе. Чувствую, скоро пригодится.
Действительность сильно отличалась от ожиданий. С диагнозом рака толстого кишечника я согласился. Трудно сказать что-то против, течение заболевания типичное: быстрое истощение, потеря аппетита, тошнота, боли в животе. Ну и проблемы со стулом как вишенка на торте. То запоры, то поносы. До непроходимости дело не дошло еще, но она уже не на горизонте, гораздо ближе. И свежая кровь со слизью в стуле. Часто. Даже анализы делать не надо, и так понятно.
На пару со Склифосовским мы больного осматривали долго. Он сейчас худой как щепка, весь толстый кишечник как на ладони. И лимфоузлы прощупываются. Если делать операцию, пациент может не выдержать. А без антибиотиков – это опять чистой воды авантюра. Но больной целиком на стороне врачей. И жить хочет, причем трудности его не пугают. Железобетонный дядька. Видать, получил крепкую закалку в битвах на почве юриспруденции.
– И каков вердикт? – спросил меня Николай Авксентьевич после того, как я его общупал, обстукал и заставил рассказать во всех подробностях о своей болезни.
– Надо подумать, – честно ответил я. – Таких операций никто не делал. Если решимся, вы будете первым. Со всеми очевидными рисками первопроходца.
– Я согласен, – торопливо, будто боялся, что я сейчас передумаю, сказал Манассеин.
– Ну тогда мы пойдем думать.
– Говорите, не томите, – нетерпеливо сказал Склифосовский, едва за нами закрылась дверь.
– Авантюра, – повторил я. – Давайте я расскажу, как я вижу эту операцию, а вы потом скажете, готовы ли.
– И?
– Двухэтапная гемиколэктомия, – ответил я. – Одноэтапную больной не выдержит, ослаблен. Удалим пораженный участок толстого кишечника, плюс лимфоузлы. На первом этапе непрерывность кишечника восстанавливать не будем. Выведем толстую кишку на переднюю брюшную стенку, побудет с калоприемником пару месяцев. Ну и только потом, когда состояние будет приемлемым, второй этап – формирование анастомоза. Будет жить, как раньше. Почти.
– Гм-м-м… Смело… – чуть подумав, сказал Николай Васильевич. – И где об этом можно почитать? Кто предложил?
– Предлагаю я. Никто эту операцию не делал еще, я же и Николаю Авксентьевичу это сказал.
Склифосовский подошел к окну, посмотрел на улицу. Тихо пробормотал как бы сам себе:
– Это прямо удивительно, даже гениально. Бобров был прав насчет него…
Повернулся ко мне:
– Расскажите подробнее, поэтапно…

Глава 11

Побывать в Питере и не прогуляться по городу? Нет, это совершенно невозможно. Взяв с собой Кузьму, прошелся по магазинам Невского, потом заглянул к Зимнему дворцу, который, неожиданно для меня, привыкшего к бело-изумрудному окрасу, сейчас был выкрашен в светло-коричневый цвет. Николай с семьей тут не живет, предпочитает Царское Село. Прогулялся по набережной, поглазел на кораблики и лодки. Выглянуло солнышко, самые отпетые мальчишки купались на спусках к Неве. На стрелке дошел до воды, потрогал. Нет, еще холодная. Зато рыбачить можно – удильщиков было полно вдоль берега, и улов почти у всех есть. Ершики, плотва, налимчики…
После прогулки по набережной я решил посетить один из знаменитых парков Санкт-Петербурга – Летний сад. Здесь было много фланирующей публики – в основном аристократии, но мне удалось найти тихое место, где я мог посидеть и насладиться красотой природы. Почти. Потому как у Кузьмы внезапно заболели суставы, он начал жаловаться на колени да проситься обратно в десятикомнатную квартиру Склифосовского, где его очень полюбила местная кухарка. Примерно так с центнер весом.
– Ах, какие у нее подовые пироги! – продолжал закатывать глаза Кузьма. – А рулеты…
– Наедайся про запас. Операция послезавтра, еще пару дней мы тут проведем, пока пациент придет в себя, ну а потом домой.
– Может, самим сюда переехать? – закинул удочку слуга. – Какая красота-то вокруг…
– В Москве тоже красиво!
– Это где же?
– Ну хотя бы Кремль, Тверская…
– Даже не сравнить с Невским прошпектом. А храмы тут какие! Исаакиевский собор, да ентот… – Кузьма почесал в затылке. – Церква, что построена в месте убиения дедушки царя.
– Храм Спаса на Крови.
– Точно, она! Это же удивительное дело!
Да… Питер давал Первопрестольной сто очков форы. Спорить было тяжело. Что такое Москва? Это патриархальный купеческий город. Пение петухов по ночам. Запахи домашнего хлеба, хлева. Звон колоколов. Звук дождя по покрытой листами железа крыше. Питер же – гигантские колонны Исаакия, запахи французской выпечки, «ярмарка тщеславия» Невского… Поэтому я быстро свернул дискуссию и поехал в клинику – готовить экс-министра к операции. И надо сказать, Манассеин попил мне крови. А ведь так хорошо все начиналось!
Когда рассказали ему о плане операции, даже не поморщился от обрисованной перспективы несколько месяцев провести с неудобным калоприемником на животе. Мол, ничего, за продление жизни это цена не очень высокая. Но потом Николай Васильевич проговорился пациенту, что в клинике «Русского медика» работает женщина. Почти врачом. И что она ничуть не уступает мужчинам – это он пересказал наш с ним разговор. Тут-то у чиновника и подгорело. Кривясь от боли, начал выговаривать мне за нарушение врачебных уставов. Ну и гнать прочий дремучий патриархат. Ну я выдержал, ответил резко:
– Если не замолчите и не дадите делать мне мою работу…
– Что же?! Сбежите?
– Хуже. Вызову Викторию Августовну срочной телеграммой и предложу ей ассистировать на вашей операции.
Надо было видеть лицо экс-министра. И Склифосовского, который пришел под конец наших разборок.
– Николай Авксентьевич – очень значительный человек! – выговаривал мне Николай Васильевич в собственном кабинете за рюмкой чая. – Имеет по-прежнему большое влияние на царскую семью. Зачем вы его нервируете? Да еще перед операцией?
– Я его нервирую? А точно не он меня? Николай Авксентьевич был просто душкой на первом осмотре!
– Надо понимать психику больных. Человек надежду получил. Если все пройдет удачно, он же несколько лет жизни себе почти выиграл.
– И проведет их по-прежнему – гавкая на нижестоящих.
– Вы очень резки, Евгений Александрович. Это молодость, – вздохнул пятидесятидевятилетний хирург. – Поедем домой, я устраиваю небольшой званый ужин. Пригласил несколько главных врачей столичных больниц. Покажете им свою манжету в курительной, расскажете о методах реанимации. Поверьте, это будет стоить десятка конгрессов.
А вот это дело! В России большая часть вопросов решается кулуарно. И похоже, меня запускают в главную медицинскую «подсобку» страны.

* * *

Званый ужин прошел на ура. Я продегустировал запеченную утку, устрицы, потренировался с вилками, ложками и салфетками. Познакомился с главврачами самых крупных питерских больниц, в том числе и военными. Медицинское сообщество небольшое, все друг друга знают, либо учились вместе, либо в ординатуре парились, людей резали. Так что в этот круг я вошел легко и быстро, а поспособствовало этому шоу с измерением давления. Из дюжины медиков, что оказались на ужине, никто не отказался, все послушно закатывали рукава рубашек, потом еще друг другу измеряли, записывая показатели. Как знал: захватил в столицу таблицы и несколько манжет, которые тут же раздал. Гости даже успели поспорить, кому достанутся тонометры, но Склифосовский предложил кинуть жребий, что всех устроило.
Заодно вручил с десяток визиток директора фабрики Келера, где с мая начали производить тонометры, что я демонстрировал после ужина: резиновый полый мешок, помещенный в манжету из нерастяжимого материала, который обхватывал плечо и накачивался резиновой грушей. Похоже, теперь заказы посыпятся, как из рога изобилия, только одной клинике Николая Васильевича нужно тридцать штук. А есть еще Европа. Как говорится, «Запад нам поможет». Цены установили божеские: десять рублей за гаджет. И наценка там была больше ста процентов. Дикий капитализм в действии.
Кстати, самое высокое давление было… у нашего хозяина. Сто шестьдесят на девяносто. Считай, у Склифосовского была артериальная гипертензия, причем уже довольно давно, иначе он бы не чувствовал себя весьма комфортно с таким давлением. А это верный путь к инсультам, инфарктам. Которые и в будущем-то не очень хорошо лечатся, а здесь даже и посоветовать нечего. Разве что отказ от курения и снижение веса. Ну и раувольфия с прочими народными средствами. Но это надо сначала как следует обосновать, ведь современная медицина практически ничего не знает про холестериновые бляшки в сосудах и их влияние на тромбы.
Мы уже почти закончили общаться и народ собрался расходиться, как раздался телефонный звонок. К аппарату попросили главного врача Александровской больницы – такого же упитанного, как Склифосовский, живчика Василия Павловича Доброклонского. Из курительной комнаты был виден его разговор. Лицо главврача побледнело, он оглянулся на нас.
– Да, сейчас же буду.
Повесил рожок, достал платок с монограммой, вытер руки. Явно раздумывал, говорить нам или нет. Но стихшие разговоры и пристальные взгляды быстро подвигли к тому, чтобы все рассказать:
– Серьезная авария на Путиловском заводе. Трех рабочих ошпарило паром, везут ко мне в клинику. Но это еще не все. Вице-директора Островского затянули в шестерни вала. И он… все еще там.
Теперь все оглянулись на меня. Скорую тоже обсуждали за ужином, хвастался я, как мог. Дохвастался.
– Если позволите… Я бы мог доехать до Путиловского и как-то помочь вице-директору. Докторский чемоданчик у меня с собой.
– Поеду с вами. – Склифосовский тяжело поднялся в кресле. – Посмотрю на то, как работает скорая помощь.

* * *

Пока ехали до Путиловского, шампанское почти выветрилось из крови. В будущем бы за такое по головке не погладили. Выпимший доктор на выезде? Даже в Москве мы уже подошли к тому, чтобы измерять давление врачам перед сменой (ага, исцелися сам), ну и в отсутствие алкотестеров просто принюхиваться – не пьяный ли доктор, о чем делать запись в журнале дежурного. Еще три бригады в планах нанять, и тут надо без вариантов организовывать систему проверки. Причем кучеров тоже. А эти пьют… Прямо как их лошади.
К заводу примчали уже поздно ночью, испуганный сторож с фонарем распахнул ворота. Один цех, другой, какие-то люди машут руками. Мы втроем прошли по рельсам внутрь, к нам выбежал бородатый здоровяк, чем-то очень похожий на Жигана. Тоже с керосиновой лампой, каким-то ломом в руках, только без шрама на лице.
– Тама! Скорее!
Мы подошли к валу, кожух которого был поднят. Огромные шестерни, приводы, которые шли к станкам… Из вала раздавались крики боли. Да такие, что кровь в жилах стыла. Рядом стояла толпа рабочих, среди которых я заметил совсем молодые лица подростков.
– Разойдитесь!
Я надел халат, открыл чемоданчик. Что нужно? Жгут и наркотик. Значит, берем, наполняем шприц.
– Почему не достаете? – тем временем пытал Склифосовский бородатого.
– Домкрат сломался, сейчас послали за новым.
– Вы его видели?
– Кого?
– Островского вашего! Залезал кто-то к нему?
– Я и залезал, – бородатый стукнул ломом о пол. – Живой!
– Это мы по крикам поняли. Давай, веди, Вергилий.
– Я Степан.
– Веди, Степан.
Сразу несколько рабочих посветили нам лампами, мы с трудом залезли среди шестерен и прочих рычагов. Я почти сразу испачкался в крови, которой внутри было забрызгано, наверное, все. Худой, лысый, все лицо в поту. Сил кричать у него уже нет, только стонет. Глаза закрыты, на хлопки по щекам встрепенулся, опять закричал хриплым голосом.
– Помогите! Сил нет терпеть… А-а-а!
Так, делаем укол морфия. Сразу в шею, чтобы побыстрее. На такой травме это, конечно, как слону дробина, но ведь переборщить легко, а случись остановка дыхания, мы тут, снаружи, только помолиться сможем. Теперь пытаюсь перетянуть конечности. Зажевало ему сразу левую ногу и правую руку. Видимо, упирался ею. Раздробило в кашу: если выживет, то инвалид на всю жизнь. Тут стопроцентная ампутация, причем нога под пах.
Перетянул поверх костюма, как смог, на руке поближе к локтю. Обратно вылез словно вампир, напившийся крови. Рабочие даже отпрянули прочь.
– Как он там? – поинтересовался Доброклонский. Который не изъявил никакого желания лезть в машину. Оно и ясно: не по чину действительному статскому советнику пачкаться.
А вот Склифосовский не побрезговал. Жестом затребовал мой халат, уточнил обстановку.
– Раздроблены левая нижняя конечность до уровня нижней трети бедра и предплечье правой руки, до локтя практически. Сделал укол морфия и наложил жгуты. Надо ампутировать на месте, но там не развернуться совсем… Придется сначала доставать.
Я посмотрел на Степана, тот покивал: «Потороплю их там», – пошел к выходу. Пока Склифосовский лазил в машину, я отошел в сторону, попытался хоть немного очиститься от крови. Вернувшись, потребовал брезент. Если подложить его под зажеванного, то можно будет сразу на нем и унести в заводскую повозку, которую уже подготовили возле ворот.
Доброклонский позвонил с заводского телефона в клинику, приказал готовить все к ампутации. А тут и новый домкрат принесли. Но быстро вице-директора не вытащили. Еще полчаса рабочие возились с заклинившим механизмом, Островский очнулся, опять орал. Поколебавшись, сделал второй укол морфия.
– Николай Васильевич, – обратился я к Склифосовскому, когда вернулся обратно в валу, – сегодня на ужине был Адольф Александрович Реммерт, главный военно-медицинский инспектор.
– С чего бы вы его вдруг вспомнили? – удивился врач.
– Мы часто накладываем жгуты на разных авариях, – пожал плечами я. – Это быстро, это работает. Почему бы не предложить армии простую носимую аптечку? Жгут, бинт, таблетки с активированным углем… Прямо так, с наскоку не скажу, но думаю, что было бы полезно.
– Уже начались поставки угля в аптеки? – Склифосовский вытер кровь со щеки. – Я, признаться, что-то слышал от московских коллег.
– Начались. Там очень простая технология производства. У Келера освоили буквально за неделю.
Николай Васильевич подхватил меня под локоток, отвел в сторону, подальше от матерка работяг.
– Скажите откровенно! Хотите заработать на бюджетных ассигнованиях?
– Может, и хочу, есть на что потратить, – пожал я плечами. – Но еще больше хочу, чтобы умирало меньше русских солдат.
– Неправильно наложенный жгут ведет к ампутации!
– Даже при ошибках вреда от него будет сильно меньше, чем от умерших от потери крови. А обучить солдат правильно накладывать не так уж и трудно.
До Русско-японской войны времени полно, можно устроить прямо военно-полевые курсы оказания первой помощи, выделить во взводах ответственного за эвакуацию раненых. Что-то вроде санинструктора.
Склифосовский достал записную книжку из пиджака, карандаш. Что-то себе записал.
– Поговорю с Адольфом Александровичем. Он мне кое-чем должен, думаю, прислушается.

* * *

Обратно ехали вдвоем. Полуживого Островского достали, померили давление, потом забинтовали и зашинировали чем могли из подручных средств. Ампутацию на месте решили не проводить – потеря времени намного больше, да и условий для этого… Благо на заводе полно материала для изготовления кустарных шин. Вот тоже поле непаханое. Сделать типовые шины и костыли, да еще раздвигающиеся и раскладывающиеся… не бином же Ньютона.
В пролетке Склифосовский рассуждал о прогрессе. Как быстро движется вперед медицина, как скоро начнут лечить все болезни и наступит полное земное счастье. Вот вроде бы умный человек, многого достиг, а нотка идеализма проскальзывает.
– Вы, Евгений Александрович, читали доклад Попова на тему отношения металлических порошков к электрическим колебаниям?
Я сначала не понял, о чем говорит врач. Потом догнал: про радио.
– Если прибор Попова установить в каждый медицинский экипаж и пустить их курсировать по городу…
– То потребуется еще и специально обученный человек, чтобы расшифровывать азбуку Морзе, – засмеялся я. – Нет уж, подождем, когда научатся передавать электрическими колебаниями голос.
– Думаете, освоят?
– Уверен. Прогресс идет невиданными темпами. Вы знаете, что сотрудник вашего института выделил возбудителя сифилиса?
– Кто?
– Романовский Дмитрий Леонидович. Но там данные предварительные, поэтому и не разглашает пока.
– А вам сообщил, значит?
– Так я ему подсказку дал, случайно вышло.
Все, Склифосовский пропал. Всю дорогу обратно я рассказывал врачу о спирохете и способе лечения оной.

* * *

Я был уверен, что полоса удачи продолжилась не только на операции экс-министра, но и после. Сама процедура прошла успешно. Удалять участок кишечника доверили мне как изобретателю методики. Ассистентам – Склифосовскому и доктору Брановскому – сведения были доступны только теоретически. Ну и в виде тренировки на трупе, коих мы провели три штуки.
Но дьявол, как известно, кроется в деталях. Кроме пораженного участка кишки и формирования стомы для вывода содержимого кишечника на брюшной стенке надо предварительно удалить и пострадавшие лимфоузлы вдоль всех значимых сосудов аж до уровня отхождения верхнебрыжеечной артерии. Их много. И каждый необходимо выделить, перевязать и иссечь. Все в пределах брюшной полости, где все забито очень плотно, нет свободного пространства даже размером с наперсток. И, в отличие от фантазий писателей и художников, выложить кишечник на операционный стол, чтобы не мешался, а потом вернуть на место, невозможно. Даже теоретически. Так что все на ощупь. Вот тут и вспоминаешь, как вязать лигатурные узлы одним пальцем. Часа через три я уже слегка притомился. Ассистенты тоже не загорали, но мне досталось больше всего.
– Давайте поменяемся местами, – предложил Склифосовский. – Передохнете пока немного. А на удаление кишечника и формирование стомы вернетесь.
Закруглились за четыре с половиной часа. Это с наркозом.
Честь рассказать все семье Склифосовский предоставил мне.
– Там не только жена, но и его брат ждет.
– Брат?
– Да. Вячеслав Авксентьевич – наш коллега. Занимается фармакологией. Не скрою, он тоже просил насчет операции.
И тут меня накрыло. Сколько раз я смотрел на запись той лекции, и каждый раз фамилии Манассеина и Полотебнова пролетали перед глазами без задержки. Блин, это же точно судьба! Не может быть таких совпадений! Вот они, люди, которые доведут затею с пенициллином до самого конца, до промышленного, тудыть его, производства!
– Вы можете меня представить? У меня к Вячеславу Авксентьевичу есть интересное предложение.
– Так он ждет нас вместе с супругой пациента. Сейчас и познакомитесь.
Хотелось даже запеть. День победы, как девятого мая, до хрипоты. Все будет хорошо! Сейчас я встречу настоящего спеца, который проблему не понаслышке знает. Которому не надо азы рассказывать, он на научной работе десятилетия! Фармаколог номер один в стране. Даже если пока такого термина нет.
Как мы вышли из операционной, все подорвались, вскочили. Пожилая супруга со сложной прической, в глухом платье, Вячеслав Авксентьевич… Интересно, сколько он тратит каждый день на расчесывание своей огромной бороды? А она у него шикарная, холеная, во всю грудь – Лев Толстой отдыхает. Очень хотелось прямо сейчас начать агитировать его за пенициллин, но я прекрасно понимал, что меня в таком случае не поймет никто.
Рассказали об операции, дали свои прогнозы. Дескать, надо надеяться, все в руках божьих. По-другому никак. Короче, напряженная светская беседа на тему здоровья пациента.
Когда уже почти все закончилось, я улучил момент, увлек Вячеслава Авксентьевича в сторону. Начал с жаром рассказывать про антибиотики, про перспективы новых лекарств, которые могут убивать любые бактерии. Короче, изображал из себя эдакого Базарова от науки, но без негативизма.
– Новое лекарство? – вырвал руку Манассеин. – Я про вас наслышан, сударь! Архив доктора Талля?
– Простите, что?
– Вы позаимствовали исследования профессора! Откуда у вас могут быть эти… как вы изволили выразиться? Ах да, анти биотики…
– В архиве ничего такого нет, – растерялся я. – Исследования только в начальной стадии, и вы можете…
– Ничего я не могу! – отрезал Вячеслав Авксентьевич – Я в краже не участвую! Если у профессора Талля были какие-то находки, то передайте их… Да вот хотя бы в нашу газету «Врач»! Мы обсудим в редакции, рецензенты дадут свои заключения…
– Только что вы обвинили меня в краже!
– Поймите, Евгений Александрович, ситуация двусмысленная. Несколько коллег обратились ко мне насчет стрептоцида, бриллиантовой зелени… и вот этой истории с активацией угля. Предупредили. Не бывает так, чтобы один врач, пусть талантливый, всего за полгода, сам, смог сделать столько открытий. Это работа целых коллективов! Такие исследования длятся годами, они проверяются научным сообществом.
Я впал в легкий ступор. Что отвечать? Привет, я из будущего, а вот попробуйте аскорбинку?
– Если у вас есть сомнения насчет архива профессора Талля, – я сложил руки на груди, – вы можете обратиться к вдове профессора. Она передала мне все документы, выполняя его волю, и там ничего не было на тему антибиотиков.
– Пф-ф… Что простая женщина может понимать в медицине?
– И тем не менее. В клинике есть своя лаборатория. У нее есть начальник. Можете приехать и все изучить лично. Откуда взяты культуры, какова эффективность и продуктивность, делал ли кто-нибудь исследования в этой области. – Я пошел ва-банк. Если не смогу убедить Манассеина… Путь в «Ланцет» и прочие мировые медицинские журналы мне заказан. Собственно, Манассеин меня и «похоронит». Начнет рассылать всем подряд письма о негодяе, присвоившем разработки учителя, и проверять никто не будет.
Мы молчали, и чем дальше, тем это молчание было тяжелее.

Глава 12

Наверное, я слишком сильно хлопнул дверью ординаторской. Ибо все врачи Склифосовского мигом разбежались, оставив на столах баранки и чашки с недопитым чаем. Я даже пожалел их немного – испортил людям заслуженный отдых.
– Что случилось? – Николай Васильевич появился почти мгновенно – похоже, его сразу оповестили.
– Вячеслав Авксентьевич обвинил меня в воровстве работ профессора Талля. – Я устало сел на стул, взял чистую чашку из шкафчика, налил себе из чайничка почти черного чифиря. Мощно тут, однако, заваривают.
– Не может быть!
Склифосовский сел рядом. Я заметил, как плохо он выглядит. Под глазами набрякли мешки, лицо потное, сероватое даже. Да, не для Николая Васильевича уже такие сложные операции. Возраст!
– Очень даже может.
– О каких конкретно работах идет речь?
– Мы в «Русском медике» исследуем бактерицидные свойства разных плесеней. И находимся только в начале пути – всего две культуры пока выделили. Вячеслав Авксентьевич считает, что идею мы позаимствовали у Талля.
Склифосовский засмеялся. Взял чашку, тоже себе налил чайку.
– Вы знаете, Манассеин сам изучал когда-то плесневые грибы. С профессором Полотебновым?
– Что-то слышал, но подробностей не помню, – ответил я.
Ну надо же! Россия – родина слонов. Даже антибиотики пытались открывать. А весь жар загребут англичане. Все как всегда.
– И там были кое-какие открытия, которые, впрочем, не удалось повторить. Детали я уже забыл за давностью лет, зато помню, с кем начинал писать свои работы Манассеин, когда Полотебнов занялся дерматологией.
– С кем?
– С вашим учителем, Таллем. Потом они с профессором разругались, и Вячеслав Авксентьевич заканчивал все соло.
Ну вот все и разъяснилось. Не на меня был зол фармацевт, на Талля. Думал, что тот себе сохранил исследования, а ученики решили продолжить.
– Я поговорю с Вячеславом Авксентьевичем, – вздохнул Склифосовский. – Он просто перенервничал после операции брата. Ждали они долго, а сами знаете: ждать и догонять – это самое сложное. Не принимайте близко к сердцу.

* * *

Чай допит, делать больше нечего. Я искренне пытался скинуть с себя эту историю с Манассеиным. Склифосовский мне все объяснил, обещал посредничество. А вот все равно не шел у меня из головы этот наезд. Авксентьевич, похоже, на посту главного редактора забронзовел вкрай. Или весь мозг в бороду ушел? Хорошо, что я не стал лезть на рожон. На одной дуэли я уже был и могу точно сказать: мне не понравилось.
Ладно, не буду мешать эмоции и работу. Я зашел в послеоперационную, посмотрел на приходящего в себя Манассеина-старшего, спросил у медсестры давление и температуру. Хорошо идем, в пределах нормы. Надеюсь, лошадиные дозы стрептоцида помогут, и всякие осложнения, которые непременно возникли бы без антибиотиков, нас минуют.
Попрощался со Склифосовским, переоделся и пошел искать Романовского, а то получается неудобно: вроде и рядом был, а не зашел. А дела у нас впереди – не только поздороваться, да по соточке за встречу накатить. Манассеин – не единственный микробиолог на свете. Дмитрий Леонидович тоже по этой стезе идет. Вот и предложу ему богатую практику с сифилисом, а фоном – изыскания на ниве плесневых грибков. Идея? Идея!
Но в институте Романовский отсутствовал – взял выходной. Я узнал его домашний адрес и пошел на улицу. Пока дойду, развеюсь немного. Да и рядом все – Дмитрий Леонидович проживает в доходном доме за нумером девять на Седьмой Рождественской улице. Как мне объяснил дворник, минут пятнадцать. С Кирочной повернуть на Греческий проспект, дойти до сада, слева от него нужная улица и будет расположена.
Не обманул. Кстати, в хорошем доме мой товарищ квартиру снимает. Пять этажей, новый совсем. Добротный, солидный. Дворник мне показал, куда идти, я поднялся. И этаж третий, господский. Не бедствует Дмитрий Леонидович. Если переманивать к себе, придется аргументы придумать хорошие. Денежные. Впрочем, с финансами у меня налаживалось. Новый платеж от Келера вышел почти на двадцать тысяч! Даже покупка зданий для новых скорых уже не казалась несбыточной мечтой.
Открыла прислуга, и оказалось, что я пришел просто поцеловать дверь: барин с супругой отсутствует, обещался быть из театра к девяти, приказал ужин накрывать.
Вот что тут делать? Ждать хозяина у него дома – не с руки. Схожу лучше прогуляюсь. До Склифосовского, на Моховую, шесть, идти не хотелось. Тоже почти рядом, но зайду-ка я в какой-нибудь трактир неподалеку, да съем чего попроще. Настроение такое, что вот как раз хочется вареной картошки с селедкой и квашеной капусткой. И сто граммов обязательно.
Оставил прислуге визитную карточку с загнутым правым верхним углом – надеюсь на встречу – спустился на улицу. Пока крутился по району в поисках кабака, совсем стемнело. Фонарщики начали зажигать освещение, появились дворники с совками – собирать конские яблоки.
Наконец, я вышел на крики и какую-то движуху к трактиру под названием «Яма». Находилась она и вправду в каком-то полуподвале, по типу того, где начиналась моя врачебная карьера в Москве. У дверей стояли обычные горожане, может, слегка плохо одетые и выпившие, но я не обратил на это внимания. Слишком хотелось есть.
Столик нашелся с большим трудом – в «Яме» было плотно. Веселились какие-то компании извозчиков, была и молодежь, то ли курьеры, то ли еще кто-то, по одежде не понятно, да и разглядывать недосуг – кишка кишке бьет по башке. Я крикнул полового, заказал холодца с хреном, щец, хлеба и водки.
Выпить беленькой я не успел. Только принесли запотевший графинчик, как в трактир ввалились два бугая в рубахах, в ярко-желтых жилетах, лаковых ботинках. Усы вразлет, подкрученные. Глаза шальные, навыкате. Двое из ларца – одинаковых с лица. Тут бы мне не выделываться, ведь явно какие-то «деловые», на движе, но у меня в кармане заиграл брегет. Колокольчик Паганини. Нет, чтобы сообразить и сделать покер-фейс. Я полез и по глупости достал на всеобщее обозрение золотые часы. Щелкнул крышкой, на автомате посмотрел на циферблат.
«Братья» тормознули, уставились на меня.
– Ты кто таков?
Левый посмотрел на часы, в мозгу у него явно закрутился счетчик, показывающий, сколько за такое счастье ему даст скупщик. Внутри начала закручиваться пружина, я расфокусировал взгляд, сказал «чок». Первый слой Садананды, второй. Я готов.
– А ты кто? – дослушав мелодию, я аккуратно налил в рюмку.
Интересно, а что будет, если во время боевого транса употребить алкоголь?
– Сема Жук я. Меня тута все знают. – «Ларцовый» повернулся к залу, картинно поклонился. Народ загудел, поднял чарки.
– А вот тебя мы тута не видели. Какая фря! – Левый повернулся к правому. – Брегет у него, пальчик он оттопырил…
– Неуважение нам показывает, – кивнул второй.
– Фря у тебя в портках. – Я убрал брегет подальше. Дорогой.
– Че?!
Меня попытались схватить за галстук, я легко стукнул снизу вверх по локтю «ларцового». Попал по нерву. Тот взвыл, отдернул руку. Правый, размахнувшись от всей души, ударил боковым в голову. Какие уж тут связки или комбинации. Раззудись плечо, размахнись рука. Я отклонился на стуле, пропуская удар, вскочил. Бьющего слегка развернуло, я вонзил ладонь-копье ему в печень. Достал. Даже через одежду.
– А-а-а!
Первый готов. Скрючился, повалился на пол. Удар по печени в ушу называется ху-чжан. И он очень болезненный, надолго выводит нападающего из строя.
– Тебе крындец!
Сема Жук вытащил нож, перекинул из руки в руку. Народ в кабаке ахнул, но кое-кто подался вперед. Шоу. Которое, как известно, маст гоу он.
Сема продолжал понтоваться, делать выпады. Рисуется. Я спокойно стоял на своем месте, опустив руки. Даже в стойку вставать не стал. Движения медленные, тягучие, чем дальше, тем больше меня засасывало в транс. В какой-то момент я просто взял и «вытащил» из воздуха нож Жука, который тот опять решил перекинуть из руки в руку. Воткнул его в стол. Новый «ох» и ошалевшая морда Семы были мне наградой.
И тут же меня «жизнь наказала». Один из извозчиков, внезапно взмахнул рукой, хлестнул меня кнутом. Да еще подло так, почти из-под стола. Я на автомате поставил блок, но кнут обвился сверху, стегнул по лицу. Сразу пошла кровь, и почти тут же ударил в голову Жук.
Тут уже миндальничать я не стал, опять отклонился и обратным движением воткнул ногу в живот. Через стол, прямым ударом. Попал точно в солнышко, опрокинул на землю. Меня попытались хлестнуть еще раз, но я уже был готов к этому. Подсел, перевернул стол под ноги набегающим парням-курьерам. Графин разбился, запахло водкой. Тут же выдал вертушку. Ногой по голове первому, сразу же двойку в корпус второму. Попутно пнул встающего на карачки Сему. Тот пролетел вперед, впечатался в стену. Начал подниматься его дружок – и тоже получил ребром ладони по шее. Со стоном рухнул обратно.
Народ отхлынул, извозчик начал подтягивать хлыст для нового удара.
– Что же… – Я достал из кармана носовой платок, вытер кровь со лба и прижал его к ране. Свободной рукой отряхнул сюртук, поправил галстук. – Ужин явно не задался.
Нашел глазами бледного полового:
– Отличный сервис! Надо будет завтра повторить с местным приставом.
Это охладило горячие головы. Половой встал между нами, раскинул руки.
– Господа, господа, охолоните! Драться на улицу!
– Вот, возьмите за ужин. – Я достал серебряный рубль, кинул под ноги половому. – Ставлю вам одну звезду на яндекс-картах.
– Простите, что?!
В дальнейший диалог вступать не стал. Надо достать запасной платок, этот, похоже, промок. Ну вот, теперь зашиваться надо обратно к Склифосовскому. Все дороги ведут в Склиф.

* * *

Охи и ахи продолжились в клинике. Николай Васильевич был еще на месте, сразу вызвал ординатора меня штопать. Похоже, у кучера было что-то металлическое вшито в кончик кнута, так легко и глубоко рассек мне лоб.
– Что же вы, Евгений Александрович, так неаккуратно! Почти на Лиговку зашли. Это же опасное место, прямо московская Хитровка. А может, и хуже. Одни варнаки там.
– Да нет, – пожал плечами я. – Вполне обычные люди. Просто я там чужой. Да еще дорогие часы по глупости вытащил.
– Что же делать? Лоб у вас теперь опухнет, может горячка начаться.
– Стрептоцид, что я привез на операцию, еще остался?
– Разумеется.
– Используйте его.
Меня заштопали, обеззаразили. Ну и обезобразили само собой: красный шрам выглядел ужасно, шов у ординаторов Николая Васильевича был тоже не идеален. Когда голову замотали бинтом, стало получше. Из зеркала на меня смотрел грустными голубыми глазами брюнет с белой повязкой на лбу. Написать иероглифы красным «смерть врагам Империи» – и вперед на таран истории.
– Что будете делать? – поинтересовался Склифосовский. – Может, вам коечку освободить в клинике? Надо понаблюдать. Вдруг сотрясение мозга?
Врач по привычке попытался поставить диагноз, я отнекивался.
– Николай Васильевич, вы сможете передать доктору Романовскому мои извинения? Я уеду в Москву утренним поездом.
Голова и правда побаливала, сотряс не сотряс, но лучше взять паузу, все обдумать. Визит в Питер прошел в общем и целом несколько не так, как я его планировал. А Романовского я через Боброва приглашу на врачебный съезд, что пройдет в конце июня в Первопрестольной. Да, решено, так и поступлю!
– Разумеется, передам, – растерялся Склифосовский. – Ах, как все неудачно у вас заканчивается. А ведь операцию мы провели чудо какую. Нет, что же за невезение!

* * *

По приезде в Москву черная полоса продолжилась. В приемном покое врачи и фельдшеры ржали над затасканным американским медицинским журналом, который как-то, дав кругаля, попал в Россию. В нем была статья на тему… увеличения женской груди. С рисованными иллюстрациями. Да, итальянский хирург Винченцо Черни создал первый из известных имплантатов и провел пластическое восстановление груди с использованием собственной жировой ткани женщины, взятой из липомы – доброкачественного образования на спине, о чем, собственно, и докладывал медицинскому сообществу. Которое в Москве оказалось совсем некультурным и, похихикивая, передавало публикацию из рук в руки. Тайком. За журналом охотилась злобная Вика, которая не преминула мне все высказать в лицо. Остановить ее благородный порыв я смог, только сняв с головы низко надвинутый котелок.
– Ты ранен?! Что с тобой?
Это был ровно тот самый вопрос, которым меня мучил Кузьма всю дорогу назад в Москву. С перерывом на поезд, конечно же. Все, как и по дороге туда: мне – первый класс, ему – третий. Со слугой отшучивался бандитской пулей, но Вике рассказал всю правду.
Она сразу включила режим «я – твоя мама» и начала вещать, куда стоит ходить ужинать, а в какую сторону и смотреть не следует. Ничего не меняется со временем. Если утонешь, домой не возвращайся. Еле отговорился усталостью и необходимостью отдохнуть с дороги. Не хочется ни ругаться, ни нравоучения выслушивать. Все равно это уже случилось.
Я поднялся к себе, принял ванну, перекусил наскоро и неожиданно для себя задремал. А ведь собирался всего минут десять поваляться, в поезде спал всю дорогу, проснулся только, когда проводник осторожно разбудил. Видимо, что-то сотряс в своей голове.
Что в итоге у меня? Питер посмотрел. Хороший город, там бы развернуться… Больницу открыть на Моховой где-нибудь, чтобы все в мраморе и хроме с никелем, никакой дешевой лепнины с финтифлюшками и купеческой позолоты. Зеркала во всю стену, аквариум такой, чтобы ходили смотреть специально, улыбчивые фрау на ресепшн подают травяной чай и смузи… Тьфу, аж самому противно! Операцию сделали, и даже успешно. Писать про нее Склифосовский сам захотел, естественно, с моим именем везде и только после моего одобрения.
– Барин, там это… – подкрался Алексей Плотников.
– Вот сколько раз можно говорить: докладывать четко, не мямлить. Давай еще раз.
– Пришел господин какой-то, говорит, что от немецкой компании. Вот, визитку дал, – протянул он картонку.
Отто фон… нет, не Бисмарк, всего лишь Айпфенбаум, из компании «Дортмунд вельт фарма-концерн». Никогда не слышал. Ни в этом времени, ни в том. Но визитка качественная, картон плотный, печать четкая. Суровая коммерческая, как говорится.
– Пусть ждет. Предложи ему чаю… или выпить что-нибудь. Я скоро буду.
Всякие деловые контакты до моей квартиры не доходят. Нечего разным делопутам у меня дома шастать. Их тормозят внизу и отправляют в приемную. Там секретарь сидит, Должиков Егор Андреевич. Проработал пятнадцать лет на разных канцелярских должностях, а последние семь – как раз секретарем у тайного советника Неклюдова. Всех знает и все знают его. Очень полезный человек.
Я оделся, спустился в стационар, где наконец-то уступил настойчивым просьбам персонала и дал себя помучить. Повязка на всю голову убралась, шов обработали, отметив, что все в порядке, есть небольшое покраснение, но отделяемое скудное, серозное. Заклеили сверху лейкопластырем, аккуратно вырезав необходимый кусочек, и отпустили. Вот теперь директор «Русского медика» похож на человека, а не на жертву налетчиков.
А под дверью меня ждал Чириков. С лицом, напоминающим объевшегося сметаны с мясом кота. Он даже руки довольно потирал.
– Евгений Александрович, день добрый! С возвращением! Разрешите доложить: монтаж электричества начнется завтра утром. Сегодня в течение дня привезут все необходимое, потом электрики… ну и остальное.
– Отличная новость! Сроки работ?
– В неделю обещали уложиться.
– Составите договор со штрафами в случае проволочек. Спасибо, Федор Ильич!
Я сунул руку в карман и наткнулся на край картонного прямоугольника. Иностранец! Отто как его там. Ничего, помариновался, уступчивее будет. Мне от него ничего не надо. Нас и здесь хорошо кормят.
Как выяснилось, немец не скучал. Он с удовольствием пил чай с пирожками и нисколько не томился ожиданием. Увидев меня, он сразу нацепил на лицо улыбку от уха до уха, будто мечтал о встрече последние несколько лет, отложил на тарелку то, что ел, встал и протянул руку.
– Здравствуйте, господин Баталофф!
Я посмотрел на крошки, прилипшие к пальцам посетителя, и решил не замечать предложенного рукопожатия. Что-то в нем было не то. Акцент какой-то… как в плохом фильме, где прибалты изображают эсэсовцев, даже «ф» в конце моей фамилии слишком нарочитая. Или я так предвзято отношусь к нему из-за этой глупой оплошности с невытертой рукой?
А немец, или кто он, красавец, конечно. Доверие вызывает: лицо открытое, улыбка искренняя, весь прямо лучится добродушием и участием. Волосы напомажены, видно, если не сегодня, то вчера в парикмахерской немало времени провел. А усы… Сальвадор Дали, увидев их, побежал бы бриться через секунду, потому что вот оно, совершенство, а не жалкое подобие на портретах испанца. Об их острые кончики можно, наверное, уколоться. И костюмчик… загляденье. Я бы спросил у него адрес портного, если шил в Москве. Шик, блеск, красота. Мимо не пройдешь.
– Прошу, господин… – Я вытащил визитку, прочитал фамилию: – Фон Айпфенбаум. Я правильно произнес?
– Да, у вас отличное произношение, – улыбнулся немец. – Обычно мою фамилию говорят неправильно, но у вас… как у настоящего берлинца!
Я сам знаю свой уровень немецкого. До той степени, чтобы меня спутали с берлинцем, осталось примерно лет двадцать интенсивных занятий. Но у коммерсантов всегда так: грубая лесть впереди летит. Все понимают, что вранье, но так приятно слышать…
– Так как вы успели перекусить, ожидая меня, давайте сразу к делу. Что привело вас ко мне?
Улыбка и добродушие слетели вмиг. Теперь передо мной сидел зубр, переговорщик восьмидесятого уровня, легенда коммерческих сделок.
– Очень хорошо. Не будем ходить вокруг да около, – сказал Айпфенбаум. – Компания, которую я представляю, «Дортмунд вельт фарма-концерн», очень крупная. Мы производим лекарства для Германия, Австрийская империя, Франция, Королевство Нидерланды, Королевство Бельгия. Очень большое производство. Представительство «Беренберг Банк», «Метцлер Банк», «Тринкаус унд Буркхардт», «Доннер унд Ройшел», «Хаук унд Ауфхаузер»…
Он сыпал королевствами и названиями банков так упорно, что я понял: только мое медпредставительское прошлое спасает меня. Будь на моем месте кто-то, с этой системой не знакомый, уже впечатлился бы. А как же, такие названия! И такие гиганты снизошли к тебе, ничтожному червяку! Но я не перебивал. Мужик отрабатывал номер отлично, любо-дорого посмотреть. А у меня сенсорное голодание, даже такое шоу в радость. Но вот сейчас я должен получить предложение из серии «уникальная возможность – купи два по цене трех, и еще один отдам в подарок».
– И чем же я заинтересовал столь крупную компанию? – закинул я крючок.
– Мы слышали о лекарстве стрептоцид. Не скрою, это неплохой результат. Мы заинтересованы в получении привилегии для производство и торговля на весь мир, кроме Российская империя. И готовы щедро оплатить. Двадцать тысяч рейхсмарок в любом германском банке. Это наше предложение. Очень выгодно.
– Это сколько в рублях? Даже десяти тысяч нет? За монополию? Еще платежи предусмотрены?
– Это единовременный платеж. Вы получаете сразу, после подписание договора. Если мы начинаем хорошо продавать, вы получаете большую премию!
Ага, сувенирную коробочку леденцов и ручку с логотипом. Странно, что он мне не попытался сунуть это барахло. Или еще не придумали завлекать копеечной халявой? Причем размер премии не озвучивается и в договоре прописан не будет. А потом ищи-свищи. Нет, молодцы. Наглость – второе счастье. Наверное, подумали, что тут кустарь придумал лекарство, за десять тысяч удавится.
– Вы, господин… – я пододвинул визитку, – Айпфенбаум, приехали только озвучить коммерческое предложение, или у вас есть право заключать контракт?
– Я обладаю самыми широкими полномочиями, – горделиво сообщил немец. Даже плечи расправил.
– Контракт на пять лет, только Европа, сто тысяч рублей в год, плюс пять процентов от продаж. Авансовый платеж в размере половины суммы оплаты за первый год при подписании документов, остальная сумма – в течение календарного года, ежемесячно, равными частями. Финансовая отчетность предоставляется по первому требованию. Других условий я не приемлю.
– Послушайте! – Айпфенбаум встал и сжал кулаки. – Да что вы о себе возомнили? Какие сто тысяч? Проценты? Двадцать три тысячи рейхсмарок, и вы довольны! Вы еще будете диктовать условия? Да вы должны быть счастливы, что такая компания…
Я подошел к двери и сказал секретарю:
– Жигана пригласите. Срочно.
Немец почуял что-то неладное. По крайней мере, ни угроз, ни величия в его голосе не было, когда он спросил:
– А кто это?
– Специалист по переговорам. А вот и он, – показал я на стоящего на пороге великана. Тот жутко улыбнулся, даже меня проняло.
– Звали, Евгений Александрович?
– Вот этого господина выведите на улицу, пожалуйста. Калечить не надо. Проследите, чтобы он у нас ничего не забыл.
– Я и сам уйду! Варвары! – закричал немец, когда Жиган схватил его за воротник.
– Да ты не переживай, барин, – успокоил Айпфенбаума мой шеф службы безопасности. – Сказано «не калечить», значит, целым уйдешь.

Глава 13

«ТИФЛИСЪ. Пожаръ в домѣ Рейтера, на Головинскомъ проспектѣ, как выяснило полицейское дознанiе, произошелъ отъ того, что дѣти, играя во дворѣ, пустили зажженную ракету, которая попала въ конюшню Абгарянца. Убытокъ отъ пожара опредѣленъ приблизительно въ 5,000 р.»

«КУРСКЪ. Какъ сообщаетъ мѣстный Листъ, около трехъ часовъ пополудни на Московской напротивъ женской Прогимназiи паломникъ, идущiй со Святой Зѣмли съ пальмовою вѣтвью въ рукахъ, вдругъ съ криками „Въ тягости, въ тягости! Ждать ноября!“ свалился въ падучей. Прохожiе, понявшiе о комъ рѣчь, съ восторгом восприняли благую вѣсть, оказали помощь и срочно доставили заболѣвшаго къ врачу.»

Я отложил утренние газеты, зевнул. Похоже, императрица наконец забеременела. Не только психи в падучей об этом галлюцинировали, но и аристократы тоже сплетничали. Куда ни зайди – на скачки, в клуб, ресторацию, – везде бла-бла-бла про царицу. С животом она или еще нет? Почему плохо себя чувствует? Будет ли наследник мужского пола или фальстарт? В газетах свирепствовала цензура, но, как говорится, на каждый роток не накинешь платок – слухи ходили. Особенно всех интересовало, почему царицу возят в инвалидном кресле. Меня, как большого специалиста по оным, регулярно допрашивали. Что там может быть и как лечить? Класс, да? Я Александру Федоровну в глаза не видел, анамнез не собирал и анализы не брал, а меня уже допрашивают. Как же… Восходящая звезда московского медицинского небосклона. Лечит наложением рук все, кроме родильной горячки у мужчин.
Впрочем, кое-какая «звездность» начала проявляться. Стоило мне спуститься в кабинет, один за другим пришли еще два «Айпфенбаума». Англичанин от «Бичема» и австрияк от компании «Мерк». Причем оба уже знали не только про стрептоцид, но и про манжету тонометра, и про зеленку. Естественно, хотели патенты. Были вежливы, постепенно увеличивали сумму предложения. Тоже посланы в пешее эротическое путешествие. Оказались умнее немца – ушли на своих двоих без вовлечения в процесс Жигана.
История с торговыми представителями показала: новые лекарства и приборы становятся популярны. И пока большие игроки думают, неповоротливо вращая сложные бюрократические механизмы, всякая мелочь пытается сорвать банк. Купив монопольные права, тот же «Дортмунд вельт» не собирался производить ни одного миллиграмма лекарства. Думаю, Отто надел бы еще более представительный костюм и пошел бы по настоящим фармацевтам – пытаться впарить препарат за сумму, сильно превосходящую первоначальные вложения.
Надо поставить фильтр на пути вот таких гениев маркетинга, а то мы на одних пирожках для них разоримся. Пусть оставляют свои коммерческие предложения у секретаря, а тот, улыбаясь, будет обещать: «Мы с вами свяжемся». Или что сейчас произносят вместо «когда рак на горе свистнет»?

* * *

Сразу после торговых представителей я принял доклад от Моровского. Все хорошо, количество вызовов растет, в стационаре занято больше половины коек. Новые бригады наняты, и граф катался на Рогожскую заставу – смотреть дом под новую подстанцию. Даже сам поторговался с владельцами.
– Вот папочка с вариантами. – Вацлав передал мне документы на дома: дескать, уже пора делать выбор и принимать чье-то предложение. – На полях карандашом – мои пометки.
– Спасибо, изучу. – Я тяжело вздохнул, понимая, что вторая подстанция снова загоняет нас в финансовую яму, из которой мы только-только выбрались. Но и не расширяться нельзя – количество вызовов растет изо дня в день.
Обсудили работу хирургов. Операции – большей частью аппендэктомии. Ну и прочее, по мелочам – «кружок штопки и шитья». Скорая работала и как травмпункт.
– Что еще, Вацлав Адамович? – спросил я, когда уже вроде бы все обсудили, но граф продолжал мяться, незаметно для себя вытирая ладони о халат.
– У нас… можно сказать, уникальный случай, Евгений Александрович! – решился он.
Ага, зашугал я его до нужной степени, боится, но в меру.
– Рассказывайте. Если это не связано с выпадением трех мизеров подряд во время вчерашней игры в преферанс.
– Позавчера ночью был доставлен пациент Хромов, пятидесяти лет, с проникающим ножевым ранением живота, по вызову из Мясницкой полицейской части.
– С Хитровки, что ли?
– Оттуда. Нам предлагали доставить его в Орловскую лечебницу, но мы решили…
– А что, там уже оперировать начали? – удивился я.
Лечебница существовала в доме Хитрово, и там пытались оказывать медицинскую помощь хитрованам. Но настолько я помню, с натяжкой это заведение тянуло на фельдшерский пункт. Там числилось пять, что ли, коек «для оперативных больных», но с приходящим врачом, который принимал аж целых четыре часа, с десяти до двух…
– Наверное, решили, что понадобится священник из Смоленской церкви… – скупо улыбнулся Моровский. Пошутил, значит.
– И что больной? – спросил будто нехотя, но на самом деле мне очень интересно, чего натворили мои сотрудники без указующего перста и ехидных комментариев.
– Мною и Никитой Егоровичем была проведена верхне-срединная лапаротомия с целью ревизии брюшной полости. Выявлено повреждение большого сальника и тощей кишки с брыжейкой. Учитывая, что с момента ранения прошло около шести часов, после удаления экссудата было принято решение об иссечении воспалившегося участка. Культи соединены одним этажом шелковых узловых швов поперечно, выведен дренаж. Состояние больного средней тяжести, динамика положительная, отделяемое из дренажной трубки скудное, серозное…
– Молодцы, если так. Больных мы посмотрим чуть позже, я сообщу.
А сам порадовался за подчиненных. Теперь и в загул с цыганами рвануть можно, здесь и без меня справятся. Операцию, конечно, не уникальную провели, но вот так, с ходу, в Москве за такое пара-тройка человек всего взялись бы. В это время любой хирург, сделавший большую полостную операцию, сразу доказывает свой высокий уровень.

* * *

У меня не больница в голове, а костюм. Потому что тот самый ужин у великого князя близится, а я ничего не делаю. Это не мои мысли, а резюме длительного неоднократного выедания мозга Викторией Августовной. Остальные заинтересованные лица, скорее всего, тоже так думают, просто сказать боятся.
Сейчас магазин готового платья – это для младших приказчиков и подмастерьев. Остальные пользуются услугами портных, которых здесь великое множество. Очень массовая профессия. И, казалось бы, проблем никаких нет: выйди на улицу, найди заведение посолиднее и заказывай что хочешь. Но нет. Выбор богат, только толковых предложений не очень много.
Хороший портной фрак не шьет, а строит. Это я с прошлой жизни помнил. Хочешь обидеть – расскажи про швейную машинку и лекала из модного журнала. И я доверился знакомствам своих подчиненных. Чириков как величайшее благо сообщил, что нашелся не просто специалист, а почти поставщик двора. «Значит, драть будет втридорога», – подумал я и отправился к назначенному часу на Большую Дмитровку, в доходный дом Фишер.
Сволочи, да тут испытывают терпение похлеще, чем у самых мздоимистых бюрократов. Меня встретила какая-то девица, изображавшая ресепшн, взяла небрежно визитку и милостиво кивнула на ряд стульев, обозначив начало ожидания. Ни чаю, ни даже воды предложено не было. Минут через двадцать откуда-то вышла некрасивая дама лет тридцати пяти, мазнула по мне взглядом и скрылась, ничего не сказав. Наконец появилась и та, что меня встречала, буркнула, что Надежда Петровна занята, придется подождать, и на сей раз предложила чай. Я согласился. Понятное дело: мурыжат, сволочи, чтобы клиент дозрел. Цену себе знают, вот и выпендриваются. Занервничаешь, уйдешь – и все, назад не пустят. И я ждал. Чай оказался слабо подкрашенной водичкой, еле теплой. Я сделал глоток из вежливости, потом чашку отставил.
Достал из саквояжа свежий номер «Хирургической летописи» и принялся читать, начиная с первой страницы. По уровню большинство статей весьма напоминают рефераты нерадивых студентов, но я за все время написал для них аж целых две статьи, да Моровский, понукаемый мною, штук пять отправил. Хочешь повысить уровень издания – пиши туда сам, никто не мешает. Издают его мои, можно сказать, товарищи: Склифосовский и Дьяконов, препон не будет никаких.
– Господин Баталов? – Снова та самая девица. Что на этот раз? Кофе комнатной температуры?
– Да, слушаю, – ответил я, вставляя закладку на двадцать шестой странице.
Надо будет потом еще раз почитать эту статью о топографии подколенной ямки, что-то там не то написали – так и пациентов покалечить не трудно.
– Надежда Петровна готова принять вас.
Обалдеть, модистка – и я к ней на прием, оказывается. Не тем я в жизни занимаюсь, наверное.
– Ламанова Надежда Петровна, – отрекомендовалась та самая некрасивая дама с начесом на голове, что уже выходила на меня смотреть.
– Баталов Евгений Александрович, – кивнул я.
– Вы что же, думаете, я читать не умею? – без намека на иронию ответила она, подвигая по столу мою визитку. – Рассказывайте, что за нужда у вас.
– Я приглашен на ужин к великому князю. Мне нужен…
– Что в приглашении? Белый галстук?
– Именно так. Мне хотелось бы черный ко…
Да, похоронный, но зато сто процентов не ошибешься. С этим фраком потом можно хоть в оперу, хоть на прием.
– Понятно, фрак, – оборвала меня портниха. – Встаньте. Сюртук снимите. Руки поднять. Направо. Спиной. Сядьте на стул…
Я уж не знаю, чего Ламанова не измерила своим портновским сантиметром, но крутила долго. И при этом ничего не записывала. Потом, коротко бросив: «Одевайтесь», она что-то чертила на листке карандашом, при этом смешно шевеля губами, как это делают малограмотные, когда читают.
– Тысяча двести рублей. Первая примерка – через три дня. В одиннадцать. Прошу не опаздывать.
Однако… Цены здесь… не общедоступные. Наверное, восхищение вердиктом отразилось на моем лице, потому что эта самая Ламанова решила мне объяснить местную политику:
– Я вам за шестьсот могу соорудить простенькую пару, чтобы было в чем на службу ходить. А вы получите настоящий фрак! На долгие годы! Вы в нем примете участие в таком мероприятии, о котором многие всю жизнь мечтают – и не получают. Плюс ко всему полдюжины рубашек, две пары жилетов, дюжина пар перчаток, десяток галстуков. Дело ваше, впрочем, можете и отказаться. Я даже посоветую, куда обратиться.
– Но мы даже не обсудили фасон!
– Господин Баталов, если я заболею и попаду к вам, вы будете обсуждать со мной предстоящую операцию и назначения? Скорее всего, нет, потому что сочтете меня несведущей в своем ремесле. И не ошибетесь. Так почему вы считаете, что разбираетесь в моей работе только на основании того, что вам придется эти брюки надеть?
Уела. И сказать нечего. Но цена…

* * *

Почтовое ведомство Российской империи в это время – эталон качества. Разноска отправлений – семь раз в день, не считая срочных. Вот это, я понимаю, сервис! Почтальоны все как один – здоровенные мужики в форме и с сумкой через плечо. Я когда этот элемент обмундирования первый раз увидел, мне чуть плохо не стало. От пояса и почти до щиколотки длина, и ширина не меньше. При желании человека среднего роста запихнуть можно.
Нам, в «Русский медик», эти ребята таскают корреспонденцию без устали. Глядя на сортирующего всю эту макулатуру Данилкина, я только поражаюсь своей недальновидности: такого специалиста и вовсе надо было вторым после меня нанимать, а я сгружал это на Вику, да и сам поначалу перелопачивал. Не то что сейчас. Милое дело. Личную корреспонденцию – отдельно, деловую – в другую кучку. Хозяйственное – сразу Чирикову.
Вот в личной корреспонденции письмо пришло из столицы нашей империи, города Санкт-Петербурга. В фирменном конверте газеты «Врач». Но адресовано именно г-ну Баталову. Я после памятного диалога к изданию сильно охладел. Собирался даже «тайным указом» запретить врачам туда писать. Потом подумал, что «Русский медик» выше этого. Тем более что размолвка случилась не с коллективом газеты, а с Манассеиным, но есть еще редакторы, рецензенты и прочая непричастная братия. Письмо я бросил в ту стопочку, где копилось всякое не особо срочное. И только на следующий день вскрыл и прочел.
Не перевелись еще люди, способные признавать свои ошибки. Манассеин написал письмо собственноручно, не прибегая к помощи секретаря. Это сильно повышало ценность послания. На хорошей веленевой бумаге размашистым врачебным почерком Вячеслав Авксентьевич каялся в лучших традициях горских народов – многословно и самоуничижительно. Выяснилось, что он наговорил лишку исключительно под влиянием эмоций, а мою честность подверг сомнению не иначе как в результате временного помутнения рассудка. Также тайный советник выражал уверенность, что мой талант, высоко оцененный всеми, с кем только ему пришлось на эту тему общаться, даст достойные плоды, которые станут предметом гордости российской науки. А может, и мировой.
Я даже второй раз перечитал, так мне понравилось. Мелькнула мысль зафигачить это в рамочку и повесить в таком месте, где я мог бы видеть письмо в любой момент. Но скромнее надо быть. Только в архиве сохраню. В назидание потомкам.
Ложечки нашлись, но осадочек остался. Сам я в манассеинскую газету все равно ни слова не напишу, даже если просить будут.

* * *

Я совсем не удивился, когда услышал те же самые слухи о беременности императрицы, что пересказывали друг другу мои врачи скорой. Кого ждать, да когда, да кто отец… Нет, последнее уже было шуткой, что я себе придумал и чуть не ляпнул, прохаживаясь по залу губернаторского дворца. Это все от стресса. Высшее общество, набриолиненные проборы, фраки, лорнеты… Никого не знаю, общих тем для бесед нет. Хотя нет. Один из персонажей званого ужина мне очень даже знаком. Это граф Шувалов. С рукой на перевязи, весь такой томный, похудевший с лица. Видимо, в больничке его держали на диете, фуа-гра не кормили. Увидел меня, подобрался, сделал шаг вперед. Разговоры в зале мигом смолкли, все на нас уставились, ожидая продолжения банкета. А ну как мы тут добазаримся до второй дуэли?
– Граф, как ваше самочувствие? – первым нарушил молчание я, забирая у тормознувшего рядом слуги бокал шампанского с подносика.
– Спасибо, лучше. – Шувалов слегка опешил, даже не зная, как реагировать на мое участие.
– Плечо болит?
– Есть немного. Особенно по вечерам и в сырую погоду.
– Не увлекайтесь опием и прочими его производными. Привыкание к ним ведет к дурным последствиям.
– Каким же?
Граф явно расслабился, тоже взял шампанское. Гости потихоньку начали нас окружать и греть уши.
Я описал Шувалову последствия опийной наркомании, посоветовал после выздоровления регулярно разрабатывать руку, иначе может быть потеряна подвижность.
Народ зашевелился, начав хоть и массово, но аккуратно освобождать проход. Интересно, как они узнают? Телепатический сигнал получают?
В зал вошел великий князь в сопровождении высокого статного мужчины в военной форме и внешне очень похожего на Сергея Александровича. Ясно, этот тот самый брат князя, генерал Константин Константинович, в честь которого устроен званый ужин.
Гости мигом позабыли про нас с Шуваловым, начали кружить хороводы вокруг Романовых. Представили брату князя и меня.
– Наслышан, наслышан, – милостиво покивал мне «два К». – Это вам мы обязаны изобретению аппарата измерения давления?
– Моя роль сильно преувеличена, ваше императорское высочество, – пошел я на попятную. – Вся заслуга – это манжета. Сам прибор придумал Самуэль фон Баш.
– Немец?
– Австрияк. Я ему уже написал письмо с предложением о совместном патенте.
– Tres bien, tres bien, – покивал мне князь.
В разговор вступил Сергей Александрович, который сообщил нам, усмехаясь, что недавно давление мерили царю и царице, им понравилось, и августейшее семейство даже сами освоили всю процедуру. Ну что ж… Даже как медицинская забава – это все отличная реклама тонометру. Когда я озвучивал эту мысль князьям, слуги открыли дверь, в зал зашла Елизавета Федоровна.
Народ опять выстроился коридорчиком, в конце которого стояли мы трое. Елизавета Федоровна для ужина выбрала даже не платье, а натуральное произведение искусства. Белое, длиной до пола, с пышными юбками и узким силуэтом. Рукава были украшены вышивкой, высокий под горло воротник – бисером. Я всмотрелся в лицо княгини. Оно показалось мне бледнее обычного, а глаза выглядели слегка припухшими. Все оживляли бриллианты в ушках и тяжелое серебряное колье с красными драгоценными камнями на груди.
Я поклонился, поблагодарил за приглашение на ужин. Князья отошли, беседуя о чем-то своем, Елизавета Федоровна поинтересовалась, что у меня с лицом.
– Поранился, когда был в Санкт-Петербурге.
Я на автомате потрогал шрам на лбу. Уже зажил, но рассасываться не хотел. Хорошо меня кучер приласкал.
– Обычно врачи лечат раны, – грустно улыбнулась княгиня, раскрыла веер и начала им обмахиваться.
В зале и правда было душно, не спасали даже открытые окна. Похоже, эта духота была перед надвигающейся грозой – где-то вдалеке неплохо так грохотало. Все эти движения веером были не совсем типичными, похоже, Елизавета Федоровна мне о чем-то сигнализировала, но вот о чем? Может быть, я ей приятен, а может, и наоборот? Я дал себе обещание не только выучиться танцам, но и языку веера тоже. Если уж стал дворянином, надо соответствовать.
Пока княгиня благодарила меня за мужа (курсы массажа Ли Хуаня просто оживили Сергея Александровича, да так, что он уже перестал носить корсет), в зале началось движение, слуги широко распахнули двери. Начался званый ужин.

* * *

Что рассказать о мероприятии? Если коротко – роскошь и великолепие. Естественно, рассадили всех по заранее распределенным местам. Я оказался в компании подобных мне мелких чинов, пятый переулок за восьмым перекрестком. Кто-то смущенно взирал на окрестности, попав на такой ужин впервые, другие уверенно накладывали себе на фарфоровые тарелки с каждой перемены блюд, не забывая наливаться под длинные тосты вином, шампанским или чем покрепче.
Мне бы для порядку съесть усиленную порцию сливочного масла – а вдруг придется с кем-нибудь обильно потреблять, – но такового на столе не было. Пришлось заменить жирнючим фуа-гра. Хотя мероприятие официальное, можно даже сказать протокольное, надо держать ухо востро: скажешь вроде что-нибудь безобидное, а окажется, что оскорбил августейшую фамилию. У этой публики такое делается на уровне инстинктов. Так, на всякий случай.
Поэтому я скромно ковырял у себя в тарелке, подкладывая потихонечку паштетов, омаров и прочей необычной экзотики, которую и не в каждом ресторане попробуешь. С вилками и ножами все довольно просто: на каждую новую перемену блюд надо брать крайние, двигаясь к тарелке. Или подглядывать за соседями, если не уверен. Потому что у меня не хватит наглости заявить, как какой-то миллионер в кино, что ем любыми приборами, чтобы не забивать память всякой дрянью.
За столом я был окружен столоначальниками шестого-седьмого класса, все как один с женами. А у меня чина нет, потому что не служу. Приват-доцент, которым я числился, – это восьмой класс, коллежский асессор, поэтому и общались со мной скупо. Получше, чем с прислугой, но внимания уделяли немного. А я и рад. Дела «Русского медика» от этих господ зависят ничтожно мало, так что поулыбался, поглазел на князей во главе стола – и адью.
Наконец, устроители решили, что пора. Все встали из-за столов, и вновь началось общение на ногах. Это если знаешь кого-то. Но к великокняжеской чете мне самому первому подходить негоже, с застольными знакомцами мне разговаривать не о чем. Пришлось подпирать стенку и молча взирать на этот праздник жизни. Который разбавила Елизавета Федоровна, сев за рояль. Играла она изумительно – уверенно, быстро. А ведь это сложный Моцарт, Шопен… Я стоял и любовался княгиней – она была под стать великолепной музыке. Сама как произведение искусства.
Когда в игре на рояле случилась пауза, меня нашел Шувалов. Не знаю, выполнял ли он задание начальника или это была его собственная инициатива, но он принялся водить меня по залу и представлять присутствующим. За короткое время я переговорил вкратце о погоде с несколькими десятками человек. Даже уставать от этого занятия начал. Но что поделаешь, господь терпел…
Очередной тур расшаркиваний и вежливых поклонов прервал лакей, профессионально тихо и четко сообщивший, чтобы я шел за ним. Здраво рассудив, что вряд ли меня зовут на вечеринку нижних чинов, я двинулся в фарватере. Ага, хозяева опять про Баталова вспомнили. Честь им и хвала за это.
Расположились аристократы высшего разряда в отдельном кабинете. Мужчины в мундирах, которые, впрочем, уже расстегнули. И все курят. Разговорчики шли ни о чем. Я бы понял, если меня после демонстрации расположения мягко выставили за дверь. Но нет, интересуются скорой, расспрашивают о подробностях операции на сердце, восторгаются действиями медиков.
Константин Константинович оказался не просто генералом, а начальником всей столичной науки: возглавлял Императорскую Санкт-Петербургскую академию наук. А еще писал недурные стихи, переводил. Кое-что даже нам прочитал на память. Немного пафосное, про военную схватку на Кавказе. В стиле Лермонтова.
Нам подали коньяк с лимончиками, аристократы раскурили сигары. Предложили и мне, но я вежливо отказался. И даже пошутил, что видел в анатомичке легкие курильщика. Это дало дополнительную пищу для разговоров – пришлось рассказывать о вреде табака. Но больше намеками и догадками, без конкретики.
Пока пугал князей, те успели поднабраться. Движения стали раскованными, шутки совсем не аристократическими. Я даже порадовался, что затолкал в себя фуа-гра – опьянение не так сильно туманило голову. Наконец раскрасневшийся «два К» поблагодарил за ужин, попрощался с нами. А вот мне смыться из курительной так легко не удалось.
– Господин Баталов, не откажете мне в просьбе? – Сергей Александрович затушил сигару, встал. – Хочу, чтобы вы оценили достижения в лечении моей спины. И у меня будет к вам серьезный разговор.

Глава 14

– До вас наверняка дошли слухи обо мне и моих… скажем так… предпочтениях…
Сергей Александрович лежал на кушетке на животе, я ощупывал его голую спину, пытаясь понять, откуда вдруг взялась широчайшая мышца, которую я с трудом смог найти в прошлый осмотр. Неужели это результат массажа Ли? Искривление позвоночника стало менее выраженным, в целом князь явно шел на поправку.
– Я предпочитаю не обращать внимания на пустые слухи. – Разговор становился двусмысленным, особенно на фоне того, что я дошел до трапециевидной мышцы.
– И тем не менее.
– Ваше высочество! Уместно ли это сейчас?
Я вытер руки белой салфеткой, спрятал в карман часы, по которым мерил до осмотра пульс.
– Именно сейчас уместно. Ситуация стала совсем нетерпимой. И я помню, что разрешил вам наедине обходиться без титулования. – Сергей Александрович сел на кушетке, стал надевать рубашку.
Взгляд у него был слегка расфокусированным, Романов даже немного покачнулся. Сколько же он выпил коньяка? Бокалов семь или восемь. Это почти бутылка.
– Вы о… своих связях с мужчинами? – Я все-таки решился обозначить тему.
– И… об этом тоже. – Князь поморщился, но продолжил: – Вы, наверное, знаете, что у нас с Елизаветой нет детей. Во дворце все чаще задают вопросы, слухов и домыслов становится все больше и больше.
– Тут вам врачи не помогут. – Я пожал плечами. – Половая ориентация не поддается лечению. Да и не ясно, стоит ли такое вообще лечить.
– Я сейчас не об этом.
– А о чем?
– Елизавета Федоровна страдает. Слухи ее больно ранят. И то, что мы… не спим вместе… Одним словом, ей очень тяжело. Она строгих нравов и… Нашему браку уже одиннадцать лет. И все это время мы не живем как супруги.
Вся это непонятная недосказанность меня начала напрягать. Один – гей, другая – «весталка» при нем. Я тут при чем?
– Сергей Александрович, я ведь даже не ваш лечащий врач. Такие откровенности…
– Это наоборот к лучшему, я думаю. Меньше сплетен.
– Да о чем сплетни могут быть?
– Потише, пожалуйста. Держите себя в руках. Мне этот разговор тоже труден. Я долго не решался, но теперь, когда вы помогли мне с болями в спине, кроме того, я навел о вас подробные справки…
В Киеве – бузина, а в огороде – дядька. Ничего не понятно, язык у князя все больше и больше заплетался.
– Скажите ясно, чего вы от меня хотите!
– Вы понравились Елизавете. Она… очень одинока, несчастна. Да, я решился. Нельзя быть таким эгоистом. Она имеет право на женское счастье. И… даже материнство.
– Вы предлагаете мне…
Тут у меня ум за разум и зашел. Я сел на стул, потер лицо руками. Вот это поворот.
– С моей стороны обещаю полную тайну. И титул князя… Думаю, смогу устроить его.
– Вы… вы предлагаете мне… спать с вашей женой?! За титул князя?!
– Мне нужен наследник. Или наследница. При дворе снимут опалу. – Князь, покачнувшись, встал, налил себе в бокал коньяку из графина. – Будете?
Я покачал головой. Такие разговоры надо вести на трезвую голову. Или, может, наоборот? Такие разговоры только по пьяни и можно вести.
– Вы успешны, привлекательны, образованны. – Тем временем князь меня расхваливал, будто быка-производителя. – Дети могут получиться хорошими.
– Ваше императорское высочество, вы сейчас серьезно?
– Серьезней некуда. Поверьте, мне очень нелегко вести этот разговор. Но другого варианта я не вижу.
– Вы же сами можете иметь детей с женой. Даже при всех ваших особенностях.
– Увы, это не так. Страдаю половым бессилием. Еще со времен… Впрочем, это не важно.
– Нет уж. – Я встал, тоже налил себе янтарного напитка. Отказываться не надо, французский коньяк – это то, что мне сейчас нужно. – Раз начали, то рассказывайте все!
Князь замолчал, покачивая бокалом. Потом все-таки продолжил:
– Меня в детстве растлил воспитатель. Некто Арсеньев. В семье об этом не знали, я долгое время скрывал. Потом о моих вкусах стало известно царю. Он вызывал меня на беседу и спросил прямо. К этому времени у меня уже были любовники-мужчины из адъютантов. После разговора я был сразу выслан в Москву. Так сказать, с глаз долой, из сердца вон. Мне запрещено появляться в столице. К сожалению, недавно племянник подтвердил решение отца.
– Поверить не могу. – Я глотнул коньяка и не почувствовал вкуса. – Чтобы в царской семье учитель был растлителем малолетних?! Как такое может быть?
Сергей Александрович молчал, уставившись в пол.
– И что с ним? Его судили?
– Нет. Когда стало известно… Он к тому времени уже умер.
Мы опять помолчали. Предложить ему лечение импотенции? Но если князь – пассивный гомосексуалист, то проблема может быть в психике. Никакие афродизиаки не помогут. За окном ударил гром, в стекло начали хлестать струи дождя. Началась гроза.
А ведь если разобраться, Сергей Александрович – крайне несчастный человек. Под маской высокомерного аристократа скрывается глубоко травмированный калека. В душевном смысле калека.
– Что… что же вы предлагаете?
– Поухаживайте за Елизаветой, войдите в ее ближний круг. Потом можно съездить на какой-нибудь курорт. На воды. Инкогнито. Я все устрою, у меня есть верные люди, которые будут держать рот на замке. Да, на Кавказ. Идеальный вариант. В Европе писаки, могут пронюхать…
– Но зачем мне это?! Если родится ребенок, все будет считать его вашим!
– Ради Елизаветы! – твердо ответил князь. – Я, кстати, заметил, что она вам тоже глянулась.
Я заколебался. Бык-производитель в княжеском достоинстве. Расскажи кому – засмеют. История в духе царствования Екатерины Второй.
– Кроме титула пустите «Русского медика» в городской бюджет, – решился я. – Подстанциям скорой помощи должен оплачиваться каждый экстренный пациент.
Сергей Александрович на меня удивленно уставился:
– Печетесь в такой момент о больных?
– У нас тут тоже как бы врачебная история по своей сути, – вздохнул я. – Или так или никак.
– Хорошо, я согласен.

* * *

Обратно в клинику я ехал, мягко говоря, обалдевший. В голове – сумбур и тьма египетская. Гроза уже закончилась, пролетка весело катила по лужам Первопрестольной. А тут – без меня меня женили. И ведь отказ – это конец всему. Точно придется немедленно ехать в Цюрих. А еще лучше – в Буэнос-Айрес. Там имя поменять и заняться разведением коров. Чтобы никто даже заподозрить не мог, что я – русский, да еще и медик. Даже если предположить, что спецслужбы не так всесильны, как мне кажется, спокойно я себя почувствую где-нибудь в Канаде, в поселке шахтеров, куда почту раз в месяц привозят, да и то после пятого года, когда Каляев бомбу бросит.
Приехал к себе в полном раздрае. А там – работа. Я ведь, когда в это впрягался, не оговаривал последствия разговора с великими князьями в качестве причины отказа от операций. Да и сам подчиненным постоянно рассказывал, что эмоции надо оставлять за дверью. А тут, как назло, Моровский чуть ли не на пороге встречает. Видно, от нетерпения уже скоро по стенам забег начнет.
– Евгений Александрович! Как хорошо! Дождались! Там прободная язва! Только вас и ждали!
Конечно, сейчас все брошу и пойду рисовать тебе зайчика. Мне осталось только перфорацию оперировать.
– Вацлав Адамович, вы, наверное, запамятовали, где я сегодня был. Выпивал и закусывал. И в таком состоянии, по-вашему, я сейчас должен к столу встать? Кто из врачей свободен?
– Малышев и… Горбунов… кажется.
– Церковь рекомендует креститься, если вам что-то кажется. Смену принимали? И не помните, кто в вашем распоряжении?
– Они. Извините, не повторится.
– Да уж, постарайтесь. Готовьте операционную, я переоденусь и подойду.
Так, от этих хоть на время избавился. Вот чувствую: начну оперировать, накосячу. Не о том мысли сейчас. Успокоиться надо сначала. Но подчиненным показывать нельзя. Впрочем, они же мнят себя великими хирургами? Флаг им в руки, барабан на шею. Уж поруководить у меня морально-волевых качеств хватит.
Едва закрыл за собой дверь, как новая напасть: Вика выбежала из гостиной, обняла, как это пишут в романах, порывисто и начала выкладывать явно заготовленную загодя речь:
– Женечка, любимый, сил моих больше нет оставаться у маман! Я приняла решение переехать к тебе!
А у меня поинтересоваться слегка забыла. Да что же это сегодня творится?! Я посмотрел через плечо девушки: ага, чемоданы, шляпные коробки – все уже здесь. Я с трудом подавил желание выразить свой восторг с помощью тех слов, которых вроде и нет, но все их знают. Сейчас и знаменитый большой петровский загиб в строку пришелся бы. Что за день-то сегодня такой? Ретроградный Меркурий?
– Послушай, – попытался я смягчить удар судьбы, обнимая Вику за плечи и целуя в щеку, а потом и в губы, – давай обсудим это чуть позже. Там серьезная операция сейчас начинается, без меня не справятся.
– С тобой что-то произошло? У великого князя? У тебя лицо такое… Тебя там оскорбил кто-то? Опять дуэль? Да я этого не переживу!
Ох уж эта женская интуиция! Такие бы таланты да в мирное русло!
– Ничего не произошло. Может, омаров переел немного? – Я тут же попытался обратить все в шутку. – Извини, я ведь на минутку только забежал, переодеться. Там больной на столе уже.
Мягко отстранил Вику, пошел облачаться в рабочую одежду. Хорош бы я был, попрись в операционную во фраке! Ничего, я подумаю об этом завтра. Или после операции.
Спустился в операционную, помылся. Хоть и не собираюсь оперировать, но указующим перстом ткнуть в нужное место могу. И только когда тер руки щеточкой, обратил внимание, как они дрожат. Надо валериану пить, или что там рекомендуют? Хотя мне больше французский коньяк помогает. Или вискарь односолодовый. Хотя я в наших винных лавках ни «Шиваса», ни «Гленфиддиха» не видел. Или не заметил? Ну вот, мысли в сторону пошли, может, и получится отвлечься.
И я пошел в свою гордость – лучшую операционную Москвы. Все, кто видел, пальму первенства отдавали нам. Бестеневая лампа! Мечта идиота! Я крови попил из изготовителя порядком. Сделали как надо, и в кратчайшие сроки. Нужда заставит, будешь оперировать при свете горящих спичек, как вспоминал академик Вишневский, но когда есть комфорт, работать существенно приятнее! Стол операционный с наклоном, достаточно кого-нибудь запустить, чтобы ручку покрутил. Эх, много еще чего! Экскурсии скоро водить начнут. Билетики продавать будем, Викторию Августовну экскурсоводом назначу… Кстати, о птичках. Вот с этим счастьем мне что делать?
Осмотрел больного на столе. С диагнозом согласился. Случай для студентов, все на виду: и анамнез язвенный с кровотечением года два назад, и начало острое, с классической фразой «как ножом ударили». Давление, температура – терпимо. Пульс частит, но это как раз норма. И тут я заметил взгляд Моровского на своих подрагивающих кистях. Пусть думает, что я все же выпил лишку.
Дал команду анестезистке приступать и начал допрашивать графа, что они собираются делать. Как же, тонкий кишечник они ушивали без меня, гении хирургии. Пусть продолжают расти.
– Постараемся ушить язвенный дефект. Мы тренировались. Можно сказать, все освоили.
– Ну, с божьей помощью. – И все дружно перекрестились, за исключением пациента, который уже надышался хлороформа и впал в наркоз.
Поначалу все шло без особых приключений. Но вот когда добрались до двенадцатиперстной кишки, и Моровский нашел место прободения, тут и поперло. Уж не знаю, зацепил ли граф сосудик, или он просто ждал своей очереди, разъеденный процессом, но алый фонтанчик артериальной крови мы получили.
– Чего ждем, ветеринары? Срочно перевязываем! Бегом! – придал я правильный вектор движения операционной бригаде.
– Никак не найду, откуда кровит, – сообщил мне поляк.
Кровит? Да тут хлещет! Сам знаю, что там в складках, попробуй найти, но можно ведь более крупную ветку зажимом временно перекрыть. Наконец нашли, перевязали. М-да, случись с ним такое дома, похоронили бы в считаные минуты. Так что повезло мужику с прободением, можно сказать.
– Салфетки, и перемываться всем, – скомандовал я банде мясников, еще пять минут назад бывших бригадой хирургов. – Санитара срочно, пол протереть. Не хватало только, чтобы кто-нибудь поскользнулся и упал.
Вернулись, сняли салфетки, которыми прикрывали операционное поле. Моровский сказал:
– Мы продолжаем.
Надо, конечно, ввести более продвинутый вариант? Когда там Селлан-Джонс свою операцию сделал с тампонадой язвы большим сальником? Году в тридцатом, наверное. Ну вот, значит, на треть века опередим. Будет операция Моровского. Пусть погреется в лучах славы. У меня тут все легендами станут, это я им обеспечу.

* * *

На утреннюю конференцию явился в разбитом состоянии. Ночью меня измучила Вика – все никак не могла насытиться. И откуда только в ней это? Еще полгода назад стеснялась всего, пугалась, а тут и так давай, и вот так попробуем. Впрочем, сам виноват. Обучил всему, а девушка, что называется, вошла во вкус. И вот мы развлекаемся, значит, а я все думаю про то, как сюда врывается «теща» – Елена Константиновна. Вот ей будет весело наблюдать дочку с ногами на моих плечах. И только под утро Виктория догадалась мне сказать, что маман-то на богомолье уехала. Именно поэтому дочка оказалась такой смелой. Кот из дома – мыши в пляс.
– А ты такой ненасытный! – Под утро мне достался еще один страстный поцелуй, крепкие обнимашки счастливой девушки.
А я так долго продержался, ибо не мог никак выкинуть из головы ситуацию с князьями. Которые настолько «великие», что готовы выстраивать жизнь окружающих людей под себя – кому с кем спать, кому с кем размножаться…
В итоге на конференции сидел просто никакой, глаза красные, как у вампира, рукой то и дело прикрываю рот, чтобы не зевать на подчиненных. Чтобы никто лишнего не вообразил, начал собрание с наезда.
– Вацлав Адамович! Где сводные сведения о майских пациентах клиники?! Уже неделя прошла, а отчета у меня как не было, так и нет!
Поляк растерялся, встал, начал оправдываться. Я его сразу оборвал:
– Господа! Это всех касается. У нас на носу открытие еще двух подстанций. Есть немалые шансы, что город… – тут я споткнулся, не зная, как подать новость, – возьмет клинику на свой кошт.
Господа резко оживились. То, что мы можем стать полугосударственным предприятием, всем было бальзамом на душу. Не надо волноваться, что выставят за дверь, дополнительные выплаты к окладам. Я оглядел зал. «Господ» в нем прилично так прибавилось. Моровский нанял еще четырех врачей, девятерых фельдшеров из студентов. Плюс новые медсестры, работники аптеки. На конференции ходили и девушки из лаборатории Славки Антонова – поднабраться опыта и знаний. Ну и глазки построить врачам. Я не препятствовал. Но в целом уже тридцать с лишним сотрудников. Не все имена даже успеваю запоминать.
– Так что прошу! Требую! – продолжил я. – На каждый чих должна быть бумага. Отпуск лекарств, выезды экипажей, все прошу документировать. Бумаги пойдут в МВД, медицинский комитет городской думы. И по этим документам будет выделяться финансирование.
Тут я заметил, что доктор Горбунов прячется где-то на галерке. Пригляделся. Бог ты мой… Михаил Александрович пришел на конференцию с расцарапанным лицом.
– Это что еще такое?! – я переглянулся с Моровским. – Вацлав Адамович, вы в курсе?
– Только что сам увидел, – покачал головой поляк. – Михаил Александрович, извольте объясниться!
Врач встал с грустным лицом, тяжело вздохнул. На него обернулся весь зал.
– На последнем выезде безумная женщина в меня вцепилась… Все лицо исцарапала.
– Кто принимал звонок? – Я повернулся к нашим телефонисткам, которые сидели плотной группой.
– Я!
Руку подняла совсем молоденькая брюнетка с большим румянцем на щеках – Анастасия Злотникова.
Я поискал взглядом Вику – начальницу наших диспетчеров – и не нашел. Вот же негодяйка! Отлеживается… А мне тут разгребай.
– Что было в вызове?
– Женщина очень тихо говорила. Я почти ее не слышала. Только адрес и что-то про комок в горле, который ей мешал дышать.
– Пациентка задыхалась? Никита Егорович, – я кивнул Лебедеву, – пошлите кого-нибудь, надо обработать раны доктора Горбунова.
Сейчас зеленкой намажут, будет у нас свой Шрек. И ходячая реклама средства заодно.
– Я не обнаружил никаких затруднений с дыханием, – пожал плечами Горбунов. – Да и анамнез собрать было затруднительно. Она с порога начала кричать. Что-то про дьявола, бесов… Потом вцепилась в меня. Фельдшеры еле отняли ее.
– И что вы сделали?
– Священника вызвал. Там Андроников монастырь рядом.
Ну вот снова здорово! Хоть кол на голове теши, все без толку.
– Михаил Александрович! Я же требовал отправлять психических в Преображенскую больницу. С главным врачом есть договоренность, мы уже туда их возили. При чем здесь монастырь?!
– Ну так дьявол же ей видится… Пусть сначала священники заключение дадут.
– Это не в их компетенции.
Тут на меня удивленно посмотрел весь зал.
– Точнее они, конечно, заключение могут дать, – сразу же поправился я. – Но лучше сначала больную посмотрят психиатры. Это ясно?
Вроде поняли, но сильного осознания в глазах сотрудников я не обнаружил. Но другого варианта нет. Долбить инструкциями, учить.
Я отпустил всех, кроме врачей. У нас не армия, но при подчиненных строить начальство неправильно.
– А теперь о насущном. До меня дошли жалобы, что, дескать, света белого не видят бедные врачи, гоняют их и в хвост и в гриву, да еще и после работы чем-то заниматься заставляют.
Как ни странно, радетелем за права трудящихся выступил граф, который и сам мог попортить кровь докторам. И фамилию жалобщика не назвал.
– Прошу поднять руку тех, с кем я не проводил собеседование при поступлении на работу? Никого. Теперь поднимите руку те, кого я не предупреждал, что работа трудная и ей придется отдавать очень много сил? Опять тишина. Кому хочется спокойной жизни, подходите ко мне. Дам лучшие рекомендации. Но жаловаться, что домой кто-то попадает, чтобы только подштанники поменять, не надо! Вопросы?
На входе конференц-зала хлопнула дверь, я обернулся. Какой-то пожилой мужчина в ливрее знакомых расцветок стоял, мялся, не решаясь меня прервать.
– Что вам, любезный?
Ливрею я вспомнил. Великих и могучих московских князей. Слуги в таких расцветках прислуживали за вчерашним ужином.
– Письмо вам, милостивый государь.
– Давай.
Я вскрыл конверт, быстро просмотрел. Елизавета Федоровна приглашала меня на какое-то суаре. Сегодня в семь вечера. Что за суаре?

Глава 15

Дал лакею полтину. Не знаю, как положено таких важных ребят поощрять, но, как по мне, достаточно. Пацаны за пятачок записочки таскают, и довольны. Посмотрел еще раз на приглашение: форма одежды свободная, рекомендован белый галстук кавалерам. Вот и пригодятся обновки от Ламановой. А фрак Кузьма почистит – и как новый. Собственно, он и есть новый, один раз носил. Это у дам одно и то же платье дважды подряд надеть – трагедия на всю жизнь, а мужикам – лишь бы носки свежие и штаны без дырок.
Что такое это самое суаре, потом выясню. Время есть. Надо заняться текущими вопросами, а то слон большой, по кусочку отрезать придется много.
– Евгений Александрович, к вам посетитель, – вежливо постучав в дверь, заглянул Должиков.
– Что? Опять? – Я даже кулаки сжал. Только очередного коробейника не хватало.
– Насчет работы. Доктор.
– Запускай, – уже расслабленно махнул я рукой.
Даже настроение немного получше вмиг стало. Потому что в этой процедуре все знакомо. Прописано до мелочей, никаких сюрпризов. Опытные врачи мне очень нужны. Разделю разъездную службу и стационар, добавлю коек – всем работы хватит. А с перспективой присосаться к бюджету – такого наворотить можно… Подстанций пять на Москву нужно. А там еще и Питер нарисовывается на горизонте – Склифосовский уже роет землю.
Зашел соискатель уверенно, на пороге поздоровался, шагнул поближе. Стоит, молчит, смотрит. Высокий, ясноглазый. Волосы назад зачесаны, на лице оспины, которые, впрочем, не портят облик… Ибо старые такие, будто поистершиеся.
– Что, Женя, не узнал?
– Мы уже на ты? – удивился я.
– Вместе учились пять лет на медицинском. – Врач отставил трость, повесил шляпу на крючок.
– Прости, запамятовал. – У меня екнуло внутри, но я быстро справился с собой.
– Тогда разрешите отрекомендоваться, – перешел обратно на «вы» посетитель. – Винокуров Александр Николаевич. Лекарь, выпуск Московского университета восемьдесят восьмого года.
А фамилия-то знакомая!
– Присаживайся, – показал я на стул. – Можно на «ты». И расскажи о себе. Как жизнь сложилась?
Для меня эти легенды про гимназию с золотой медалью и прочую успеваемость в стенах нашей альма матер – дело десятое. А вот как держится человек, не пытается ли утаить чего, поглавнее будет. Потому что навык обучения у Винокурова явно имеется, гимназия с отличием и универ за плечами его дали. Значит, научить чему угодно можно. Меня больше интересует другая часть биографии. Но этот проверку прошел: сам рассказал, без расспросов, что был выслан на родину, в Екатеринославскую губернию, за участие в рабочем кружке, но вскоре был прощен за примерное поведение и вернулся в Москву. Значит, бывший ссыльный.
– Емельян Николаевич брат твой?
– Да, младший.
– Значит, тебе известны подробности его работы у меня, а также печальные обстоятельства, вынудившие меня с ним расстаться?
– Известны. – Александр тяжело вздохнул. – Я и сам его предупреждал. Мол, посмотри на меня, чем закончились эти кружки… Там сначала все красиво, про защиту рабочего класса, просвещение, а потом бомбу в руки и свергать самодержавие. – Врач тяжело вздохнул. – Спасибо, что вытащил Емельяна. – Винокуров выложил из портфеля на стол стопку документов. – Он мне все рассказал.
– Пустое, – отмахнулся я, взял бумаги.
Это были диплом, рекомендательные письма… Винокуров-старший работал в Екатеринославской губернии земским врачом. Возглавлял целую уездную больницу. Впрочем, небольшую, на пять докторов.
– Сначала все было замечательно, – делился опытом Александр. – Две тысячи рублей в месяц, да еще под отчет тысячу. Дома срубили врачам, своя библиотека, любая периодика. А потом из года в год урезали расходы. Земские собрания – интриги и ругань. Работать не дают, завалили отчетностью.
– Ну, бумаг и у нас много, – вздохнул я. – А будет еще больше.
Рассказал про наше новое начинание со скорыми – показал черновик статьи Моровского в газету «Врач» о работе подстанций. Александр оказался умелым бюрократом, сразу перешел к цифрам, что я приводил в конце статьи, похмыкал.
– Большие деньги и большое начинание. Было бы интересно стать частью всего этого.
Я задумался. Один раз я на этой семейке крепко обжегся. Сам по краю прошел, Зубатову должен остался. И вот опять, по второму разу в ту же реку. Наверняка сомнения были понятны не только мне, и Винокуров сидел не совсем спокойно: то руки потрет, то нос почешет.
– Опыт работы меня устраивает. – Я полистал документы. – Но повторю то, что говорил Емельяну, а вслед за ним и всем остальным: твои политические пристрастия не должны мешать работе. Мы занимаемся медициной. Малейшая помеха нашему делу, – подпустил я немного пафоса, – и мы расстаемся. Это понятно?
– Да. Я согласен. На любую должность. – Александр замялся. – Очень нужна работа…
– Семья? Большая? – поинтересовался я.
– Трое детей. Плюс брата пока содержу.
Однокурсник-то у нас многодетный. Ну, оно по нынешним временам обычное дело.
– В таком случае… На новую подстанцию пойдешь. Заведующим. Здесь стажировка месяц, чтобы специфику понять, поездишь с бригадами на вызовы. Справишься?
– Неожиданно… Но интересно. Да!

* * *

Вот как чувствовал, что не доведет до добра этот дочерний взбрык. Вика – замечательная девушка, и в работе, и в… личном плане. Есть небольшие тараканы в голове, но это терпимо. Нравится она мне. Но вот последний ее фортель должен был привести к каким-то нехорошим последствиям. Слишком уж революционный поступок по нынешним временам… Наверное, это как в двадцать первом веке учительница в кремлевской школе начнет параллельно с уроками в онлифанс сниматься. Причем в однополых съемках. То есть если незамужняя девица живет с неженатым мужчиной – все, небо упало на землю. Вот если отец семейства прислугу в углу нагнет и употребит – это ничего, бывает. Сорок раз «Отче наш» и двадцать раз «Богородице, Дево, радуйся» – и свободен.
Но случилась ожидаемая катастрофа слишком быстро. Я же помнил: богомолье, все дела. Это вам не автобусный тур по намоленным местам Подмосковья, в семь утра начало, в девять вечера окончание. Сейчас это процесс длительный. Недели на две самое малое. И я шел к себе обедать со спокойной душой. Нет, основная проблема с князьями тревожить продолжала, но уже не так остро – подостыл. А в столовой меня ждал вовсе не украинский борщ с пампушками на первое и особое блюдо на второе.
Когда открыл дверь, ничего не предвещало. Но стоило мне крикнуть: «Кузьма, подавай обед!» – тут и началось. Навстречу вышла королевой моя дорогая почти теща, Елена Константиновна. Надо ей дождаться начала бума кино, сможет сделать неплохую карьеру на ролях беспощадных убийц. Лицо такое, что сейчас вытащит нож и будет резать. Другой бы побежал уже штаны менять, но я вдову профессора знаю давно. Привык немного.
– Здравствуйте. Богомолье отменилось? Не соизволите пообедать со мной?
– Как. Вы. Посмели?! – прошипела она. – Господин Баталов! Вы – бесчестный человек! Мерзавец!
Вот как она так научилась плавно наращивать громкость? Талант, однако. Такого результата одними тренировками не достичь.
– Кузьма, приборы для нашей гостьи! У нас сегодня утка по-пекински. Очень рекомендую, по рецепту моего учителя ушу…
– Да я с вами!..
В руках у вдовы был незамеченный мной сразу зонтик-трость, вот им она и собралась меня ударить. Пришлось блокировать предплечьем, аккуратно вырвать «оружие».
– Держите себя в руках!
– Да я… К полицмейстеру пойду! В газетах ославлю!
– Не бывает плохой рекламы кроме некролога, – неудачно пошутил я, отступая.
– Вы что, не понимаете, что своим поступком вы уничтожили репутацию Виктории? Я уже не говорю о вашей карьере. Мне на нее плевать. Но свою дочь!.. Да я вам за нее!..
Наступил момент попытки нового физического контакта. Спасибо занятиям у-шу, увернулся. А то хорош бы я был, если бы явился к великой княгине с расцарапанным лицом. Тут уже на бандитскую пулю не сошлешься.
– Успокойтесь, Елена Константиновна! Не надо пытаться вести себя подобно базарной торговке. Ничего страшного не случилось.
– Да как вы смеете?!
И пошло снова: репутация, замужество, потерянные возможности, жизнь кончилась, ой, что будет, и так далее. Вмешиваться в процесс бессмысленно, это как глухарю на токовище пытаться что-то рассказать. Так что я дождался, когда причитания пополам с обвинениями пойдут на второй круг, а местами и на третий, и только после этого спросил:
– Все?
– Что?!
– Руки, говорю, можно отпускать?
– Да!
– Прошу за стол.
Кузьма невидимой тенью протиснулся мимо нас и исчез за ближайшей дверью. Вдова обреченно пошла за мной и села напротив. Кажется, сейчас наступит фаза «ой, какая я несчастная». Рыдания и стенания. А тут утка стынет. В отсутствие микроволновок может стать проблемой. Надо заканчивать эту драму. А средство у меня есть.
– Сколько вам поступило от «Русского медика» в последний раз?
– Три ты… А при чем здесь это? – возмущенно вскинула брови Елена Константиновна.
– Вы понимаете, что без меня выплаты очень скоро прекратятся? Ну год-два, а потом все. И, заметьте, навсегда. А к хорошему быстро привыкаешь.
– Вы пользуетесь работами Августа Петровича!
– И вы получаете долю! Тем более что у вас есть описание архива – ничего не утаиваю. Поверьте, там готовых рецептов не имеется. Так что прибыли тоже не случится.
– Вы хотите купить…
– Хватит уже комедию ломать! Я же сказал: ничего не случилось. Вы в состоянии снять квартиру в этом доме. И поселить в ней Викторию. Приличия будут соблюдены. Бумаги подпишете вы, кому угодно можете сказать, что и сами живете вместе с дочерью. И поверьте, для меня случившееся тоже было… неожиданностью.
Уговаривать вдову пришлось еще минут пятнадцать. И даже лишних денег не пришлось платить. Кроме оплаты теперь уже вдовьей квартирки в пять комнат. Малой кровью обошлось. Ну и обед безнадежно остыл.

* * *

Напрасно я так быстро уехал из Питера. Надо было дождаться Романовского. Потому что чувствую, пора. Наступило время запускать проект клиники по лечению сифилиса, причем не очень афишируя мое участие. Так, сбоку, мелкими буквами в учредительных документах. Пусть Дмитрий Леонидович будет спасителем всего мира от заразы, получает премии и признание. Мне и без этого хлопот хватает. Все, что знаю или смогу вспомнить, только сдуру можно себе приписывать. Ведь рано или поздно начнутся раскопки: а откуда такой умный взялся? Архив Талля? А подать сюда Тяпкина-Ляпкина!
Звезд с неба не хватал, публикации серенькие, всего три штуки из свежих. И вдруг – нате. Здрасьте, я тут немного гений от хирургии, любите меня. С чего? Нет, архивом прикрываться вечно не получится. Манассеин правильные вопросы, кстати, задавал. Покажи, что там написано. Хотя бы в той части, что уже отработана. Где там этот волшебный стрептоцид? А в бумагах профессора, если честно, ценного – ноль целых, хрен десятых. Письма, статьи стародавние, наброски, лекции, даже ругань с разными светилами по пустяковым, в общем, вопросам.
Романовский мне написал, жалел, что разминулись. Но сообщил, что сейчас, буквально через пару недель, заедет в гости по пути на воды. А это затягивает процесс. Потому что «на воды» может значить и месяц, и два. Не считая дороги. Даже если через два месяца он приступит к финальной проверке… К Рождеству можно поспеть, если сильно постараться.
Одно только счастье: спирохета официально получила пальму первенства. Открытие описано и опубликовано в прессе, в том числе иностранной. Надо убедить первооткрывателя, чтобы не поддавался на искушение и отказывался до поры до времени от всяких конгрессов и съездов. Рано. Вот выйти на трибуну и первооткрывателем, и автором способа лечения намного престижнее. Потерпеть надо. Потому что начнет кататься, и затея может еще сильнее затянуться.
От дележа шкуры медведя меня оторвал телефон. Россолимо. Я ждал этого звонка – на завкафедрой Бобров повесил подготовку к хирургической конференции. На которой я должен был рассказать коллегам об операциях на кишечнике и на сердце.
– Евгений Александрович, надо срочно встретиться! Ужасные известия.
Ну вот… Только я разгреб все с вдовой!
– А что случилось?
– Расскажу лично при встрече.
– Велю разжигать самовар, – коротко ответил я и продиктовал адрес.
И через полчаса взволнованный Россолимо уже жал мне руку.
– Вы помните наш разговор насчет шейного воротника против ущемления нервов?
– Помню.
А я, честно сказать, уже и позабыл об этой затее. Россолимо хотел набрать пациентов для проверки лечебного эффекта, но там что-то сразу не срослось, а потом и мне стало не до воротников.
– Ужасные новости.
– Да говорите уже, не томите!
– Я обмолвился о вашем изобретении профессору Тихомирову, лейб-медику его императорского величества, а тот рассказал лейб-акушеру Отту – он сейчас лечит ее величество. И представляете! Негодяй Отт сам сделал воротник, попробовал его на пациентках. После чего предложил Александре Федоровне. И ей стало лучше!
– Сканда-ал, – протянул я.
– Небывалый! Этот Отт послал публикацию о воротнике во «Врач» Манассеину. А тот, представляете, выбрал меня рецензентом!
– Так вы как раз и занимаетесь вопросами позвоночника много лет.
Я почесал в затылке, соображая, что делать. А Отт красавчик! Но, может, это даже к лучшему? Если открытие опять припишут мне, вопросов будет еще больше.
– Григорий Иванович, а вы же у меня в клинике еще не были?
– Нет, все никак не складывалось…
– А давайте я вам тут небольшую экскурсию устрою, покажу, как у нас все организовано!
– Евгений Александрович, но как же воротник?!
– А никак. Скандал-то поднять можно. Но это царская семья! – Я поднял палец. – Вы профессора Тихомирова в суд свидетелем потащите?
Россолимо растерялся. Поправил галстук, достал платок. Высморкался. А тут и Кузьма притащил самовар – вовремя отвлек нас на чаепитие, в ходе которого заведующий кафедрой успокоился, даже пошутил:
– Каждый чиновник знает, что воровать – это грех. И каждый чиновник знает, что любой грех можно замолить.
– А лейб-медик – это тот же чиновник! – подхватил я. – Пусть им. Встречу Отта – потребую сатисфакции.
Последнее я тоже произнес в юморном смысле, но Россолимо испугался:
– О вашей дуэли судачит вся Москва. Вы, оказывается, бретер!
– Застрелю Отта на раз-два-три. Будет урок остальным.
Россолимо совсем побледнел.
– Может быть, все-таки лучше суд?
«Доктор сказал в морг…» Нет, этот анекдот я профессору рассказывать не буду. Сейчас не поймет. А плагиатора я потом к стенке припру. Привилегия лежит у меня в сейфе, копия – у стряпчего. Не говоря уже о всех официальных местах, в которых она должна быть.
– Пойдемте, все-таки покажу вам свои владения. Поверьте, у меня есть чем вас удивить.
И ведь удивил! Во-первых, собственной электрической подстанцией. Динамо-машиной, щитками, лампочками в коридорах. Моя клиника стала первой электрифицированной больницей не просто в Москве – во всей стране.
Во-вторых, операционные. Наклонный стол, штативы, лампы, автоклавы для стерилизации. Аптечная комната впечатлила профессора удобными ящиками с каталожными номерами – все классифицировано по фармгруппам, сотрудники работали в масках, халатах. Наконец, собственная лаборатория. Удобные столы, защитные стекла для работниц Антонова, пронумерованные стеллажи с чашками Петри.
– Просто поражен! – Россолимо ходил по клинике открыв рот.
Вишенкой на торте стали стационар и диспетчера. В отделениях завкафедрой поразился такой простой идее, как карман для медицинских карт в изголовьях кроватей больных и кнопки для вызова медсестер.
– Электричество – это не только свет, но и сигнализация, – пояснил я ошарашенному Россолимо, показывая, как работает электрический звонок.
После чего повел в телефонную комнату, где сидели наши диспетчера. Лучше бы этого я не делал. Так как именно в тот момент, когда мы зашли к телефонисткам, поступил вызов, который окончательно пустил весь день кувырком.

Глава 16

В диспетчерской было людно. Утренняя смена сдавала дежурство вечерней, одна из девушек громко кричала в рожок:
– Говорите громче! Я ничего не слышу!
Телефонная связь в Москве оставляла желать лучшего, обрывы соединения, шумы на линии – все это было обычным делом.
– Что случилось? – Я подошел к Вике, которая стояла над плечом разговаривающего диспетчера.
– Ничего не понятно. Позвонили из Кремля, но вдруг связь стала совсем плохой.
– Какой у вас тут цветник!
Россолимо удивленно покружил по комнате. Девушки из утренней смены передавали вечерним журналы учета, шла вялая перебранка на тему незаполненных граф.
– Из Кремля?
Для меня это было удивительно. В Кремле находился Окружной суд города, плюс официальная резиденция губернатора, в которой его обычно не было (вся движуха на Тверской), да храмы со священнослужителями.
Разумеется, я сходил в главную московскую достопримечательность сразу, как только поправился после болезни. Царь-пушку не нашел на привычном месте, а вот знаменитый колокол никуда не пропал. Правда, стоял он не на постаменте. У Тайницкой башни пристроили отводную стрельницу с зубцами и платформой наверху. На ней были установлены пушки. В праздничные дни отсюда над Москвой-рекой гремели залпы салютов и рассыпались огни фейерверков. Это да богослужения в церквях – все, чем мне запомнился Кремль. Ни тебе Дворца Съездов, ни власть предержащих в Сенате… Трава нескошенная, вдоль стен пасутся козы, коровки мычат. Не запустение, но до «яркого блеска рубиновых звезд» далековато.
– Как там маман? – Вика кивнула мне в сторону выхода, мы отошли.
Девушка хихикнула, поглядывая на то, как Россолимо пытается вникнуть в суть спора насчет журнала учета и выступить третейским судьей.
– Вроде успокоилась. Согласилась снять для тебя квартиру в правом крыле.
– Это же замечательно! – Талль молитвенно сложила руки на груди. – Чем я могу отблагодарить?
У меня было несколько неприличных идей, которые мигом пришли в голову при взгляде на пухлые губы девушки, но их я озвучивать не стал. Выбрал самую невинную тему:
– Расскажи, что за суаре такое? С чем его едят?
– Это званый вечер, – засмеялась девушка. – Его не едят. Из Франции к нам завезли недавно моду. Молодежь собирается вечером, музицирует, играет в карты, но без еды.
– Господин Баталов! – ко мне обернулась та самая бойкая румяная девица с конференции, Анастасия Злотникова. – Тут что-то срочное!
Я подошел, взял рожок в руки. Глухой мужской голос тараторил нескончаемое:
– Быстрее! Пожалуйста, Богом молю, скорее!
– Что случилось?
– Люди утопли!
– Какие люди? Сколько?
– А бог весть какие!? Плавали-с в Москва-реке по дурости… Школа плавания у них!
На той стороне трубки был явно кто-то немолодой, говорил и говорил. Дескать, он ходил, предупреждал, но какой-то итальяшка не внял, а теперь…
– Говори толком, где случилось! – закричал я, не выдержав.
– Так а я что? На Москва-речке, на набережной. Напротив Водовзводной башни Кремля.
Я передал рожок Анастасии, нажал кнопку звонка. Два раза. Для каждой бригады у нас было своя сигнализация. Два звонка – на выезд доктору Горбунову и фельдшеру Севостьянову.
– Господин Баталов! – Настя побледнела, переспросила: – Сколько?! Не может быть!
В комнате все замолчали, уставились на Злотникову. Та подняла на нас ошалевшие глаза:
– Больше десяти тел выловили. Еще дюжину человек ищут.
Вошел Горбунов за квитком вызова. И тут я завел бюрократию. Под копирку записывали, куда едет бригада, на что, время…
– Что случилось?
Доктор нас оглядел, тут я очнулся:
– Всех на вызов. Всех, кто есть!
На всякий случай нажал кнопку звонка, выдавая длинный сигнал общего сбора. Высунулся в окно, крикнул конюхам:
– Запрягайте всех!
Потом повернулся к девушкам-диспетчерам:
– Бегите по квартирам, будите Винокурова, Лебедева, Малышева. Всех ночных, кто отсыпается.
Как удобно иметь врачей под боком.
– Пятым пойду я, шестым, – повернулся к Россолимо, – вы, Григорий Иванович. Сможете нам помочь?
– Я?! – опешил завкафедрой.
– Статью про реанимацию читали? – Это я уже кричал на бегу, хватая за рукав Жигана. – Со мной в экипаж, санитаром. И ты. – Мой палец уставился на Вику. – Халат срочно, врачебный чемоданчик!
Подстанция ожила, послышались новые трели звонка, ржание лошадей.
Выезжали один за другим.
– А фельдшер? – спросила Вика и тут же предложила: – Разрешите, я?
– Хорошо, – согласился я. – Собирайтесь.
– Так я готова!

* * *

Вот не люблю я массовые уличные вызовы. Во-первых, вокруг обычно куча зрителей и советчиков. И врач не становится особо собранным и сосредоточенным, когда несколько десятков человек одновременно кричат, и каждый – свое. От зевак двадцать первого века нынешние отличаются только одним: у них нет телефонов. Так что не станем мы звездами ю-туба, не судьба.
Во-вторых, общий бардак. Все бегают, суетятся, кричат. До меня никто даже не пытался навести порядок. Если не считать вялых усилий городового, не пускавшего часть зрителей к месту трагедии. А оно было впечатляющим.
Хотя начало действия было у Большого Каменного моста, разворачивалось оно дальше по течению, ближе к Большому Москворецкому, в самом конце Софийской набережной. Именно там у быка зацепилась перевернутая лодка, на которой горе-спасатели пытались вытащить тонувших из воды.
Добровольцы, как ни странно, были. Человек пять играли в спасателей Малибу, пытаясь вытащить барахтающихся и уцепившихся за лодку граждан. На камнях сидели бледно-синие спасенные числом шесть, все мужчины средних лет, все как один в длинных мокрых кальсонах. Один только, помоложе, совсем пацан с виду, пытался согреть себя горючими слезами и пусканием биологических жидкостей из носа и рта. Рядом лежало двое утопленников, не подававших признаков жизни. Поодаль – еще дюжина.
Ученики школы плавания имени Джованни Стричелли, проходимца, который прибыл в Москву, дал рекламу для желающих обучиться плаванию и потащил их на главную городскую речку. У которой – неожиданный сюрприз! – есть нехилое такое течение. Учеников подхватило, потащило… Это мне все рассказала Вика по дороге к Кремлю – она успела выяснить детали у звонившего.
Первым делом мы бросились к той самой дюжине, что лежала на берегу. Так… Правый крайний точно в реанимационном пособии не нуждается. Дыхания нет, пульс на магистральных сосудах отсутствует, зрачки по пять копеек, корнеальный рефлекс тоже кончился.
– Проверяем пульс на шее! – закричал я врачам и фельдшерам, которые, впрочем, не суетились, а распределились по утопленникам.
Так, теперь ко второму. А вот это мы удачно зашли! Судороги! Жив, значит!
– Доктора! Смотрим сюда! – крикнул я всем. – Реанимация!
Вика помогает мне перевернуть молодого синюшного паренька на живот, я хватаю его под диафрагмой.
В этот момент вижу, что самоуверенный Горбунов не смотрит на меня и уже перешел к искусственному дыханию. Все по пособию, что я раздал на подстанции еще весной, только вот в нем было про реанимацию обычных больных, а не утопленников.
– Куда дышать собрался? – заорал я на Горбунова. – Утопленник! Что в первую очередь сделать надо?
– Виноват, ревизию полости рта пропустил, – быстро сказал Михаил Александрович, поворачивая своего пациента на бок.
Я освободил своего от воды, вернул в исходное положение. Теперь качаем. Вдох, пятнадцать нажатий. Еще один вдох, еще пятнадцать нажатий. Кожа холодная, парень все продолжает синеть. Даже судороги прекратились. Ну же! Не оставляй этот замечательный мир! Вон как стрижи летают, ветерок полощет флаги…
Краем глаза я наблюдал за Горбуновым. Вроде все правильно делает. Очистил полость рта от лишнего и нажал попутно на корень языка. Утопленника – крупного бородатого мужика – вывернуло раз, второй. Ну и хорошо, значит, сейчас и качать есть куда, если понадобится.
Мой тоже начал двигаться, подергиваться. Забилось сердце, раздался первый, судорожный вдох. Как говорил один пятнистый товарищ, «процесс пошел».
– Зовут тебя как?
Первый вопрос, который задают врачи пришедшим в себя пациентам, чтобы проверить, не поврежден ли мозг.
– Васька… кха-кха… – Утопленник закашлялся. – Аксаков.
Помнит себя, это хорошо.
– Не стой рядом впустую! – прикрикнул я на Вику. – Иди проверь, чтобы остальные все правильно делали. Сначала удалить воду, проверить язык, только потом реанимация.
Девушка убежала вдоль по берегу, я встал на подрагивающих ногах. Оглянулся. Рядом все заняты реанимацией, неразобранных «купающихся» вроде нет.
Я пошел к городовому, вместе с зеваками глазеющему на нашу работу. Я понимаю: огонь, вода и как кто-то другой работает. Великая триада вещей, на которые можно смотреть вечно. Но именно сейчас я против.
– Представьтесь, – велел я, когда тот на всякий случай начал изображать из себя служаку и вытянулся во фрунт.
– Городовой первого участка Пятницкой полицейской части Кожухов, вашбродь!
– Кожухов, немедленно вызывай помощь! Или тебе служить надоело? Срочно сюда полицейских, дворников, извозчиков, чтобы пострадавших в больницы отвозить! Екатерининскую, университетскую…
Тупой городовой продолжал лупать глазами и шевелить усами. Как там у Мандельштама? «Тараканьи смеются усища и сияют его голенища…»
– Тебя сюда поставили форму показывать? – не выдержал я и опять заорал: – Давай шевелись!
Вот, забегал, а то без ценного указания на повышенных тонах и думать боялся. Засвистел свисток, потом еще раз – и как по мановению волшебной палочки начали сбегаться нужные люди. Первыми – дворники, потом – полицейские, среди которых появился даже околоточный надзиратель. Этот сразу ко мне подошел, увидев, как я командую помощниками. А мне что ему рассказывать? Если он до самого старшего из младших полицейских чинов дослужился, да еще и в таком серьезном месте, то уже должен знать: зевак разогнать, пострадавших быстро увезти.
Тем временем Жиган тащил ко мне за волосы какого-то чернявого тощего мужичка в полосатом купальном костюме на лямках. Тот подвывал, пытался припасть на землю, но после живительного пинка продолжал ходьбу по-гусиному.
– Вот! – предъявил мне страдальца здоровяк. – Стало быть, под быком моста прятался.
– Кто это?
– Ванька-Жованька, – неуклюже пошутил хитровец. – На него зеваки указали. Он плавать учил, ирод окаянный. Сколько христианских душ сгубил!
Ага, тот самый итальянец, который организовал занятия школы плавания в центре Москвы. Наверное, пока он не попал в воду, выглядел презентабельно: бело-синий плавательный костюм, усы нафабренные. Сейчас в нем форсу маловато осталось. Вряд ли он предполагал, что такая замечательная затея приведет к таким последствиям. Но переживал сильно. И громко. Встав на ноги, Жованька много и истово крестился на католический манер, потом бухнулся на колени, начал молиться. На латыни. Вот дура-ак!
Народ грозно на него надвинулся, я крикнул Кожухову:
– Зови еще городовых! Держите, держите!
Люди сжимали кулаки, толпа, хоть и не очень большая, недобро гудела. Напирали, раздались первые выкрики:
– Бить его!
– В реку гада!
Сейчас полетят камни. Которые, как известно, оружие пролетариата.
– А ну осади назад!
«Не давать и не пущать» Кожухову было близко и понятно. И голосок у него оказался позычней моего, я аж оглох на одно ухо. Жиган тоже раздвинул руки во всю ширь, это впечатляло.
– Чичас кому-то по сопатке дам! Назад, варнаки!
Вроде сдали, напор публики ослаб. Я перевел дух. Еще самосуда мне тут не хватало. Спросят: кто главный был на происшествии? Доктор Баталов? Подать его сюда! Про Кожухова и не вспомнят.
Растолкав народ, я пошел к утопленникам. Мои явно старались вовсю, слышалось «и раз, и два, и три». Считал Россолимо, он же делал массаж сердце мелкому подростку. Глаза подрагивают, значит, ожил пацаненок. Я потрогал шею, есть пульс. Это Россолимо сильно увлекся, не заметил.
– Давайте следующего!
А следующих и не было. Все разобраны, со всеми работают. Я поблагодарил Георгия Ивановича, сделал ему комплимент. Жаль, что он в невропатологи пошел, я бы такого сотрудника у себя на руках носил: грамотный, энергичный, за дело переживает. Шучу, конечно, он у себя в клинике на своем месте. Многие его своим лучшим учителем считали. Такой зубр, как академик Мясников, крестный отец советской терапии, до самой смерти вспоминал Григория Ивановича, это само за себя говорит.
А вот и профессионалы на лодках. Молодцы. Лучше поздно, чем никогда. Поспели к шапочному разбору, и живых уже и не выловили. На их долю досталось пятеро утонувших, которых они достали чуть ли не возле Большого Устьинского моста. Последнего достали еще дальше, напротив храма святителя Николая в Котельниках.
И самые главные прибыли под занавес. Репортеры возникли почти одновременно, начав ругаться с городовыми, оцепившими место нашей работы с разных сторон. Один, грузный, с моржовыми усищами, смог пробраться по бережку, выловить меня.
– Господин Баталов?
– Откуда меня знаете?
– Присутствовал на операции в клинике Боброва. Гиляровский из «Русских ведомостей».
Ой. Сам дядя Гиляй! Я ведь даже его книгу читал, году в девяностом, наверное. «Москва и москвичи» называется.
– Евгений Александрович, расскажете, что здесь и как?
Мы посторонились: фельдшеры тащили на носилках утопленника. Кто-то накинул на него мокрую рубашку, которая плотно облепила лицо. Страшное зрелище. Только рачков, вылезающих изо рта, не хватает… Впрочем, это не про свежего утопленника.
– Здравствуйте, Владимир Алексеевич. – Я тяжело вздохнул. – Если вкратце, то некий итальянский господин, вон он, – я кивнул в сторону Жованьки, которого паковали в полицейскую карету, – организовал занятия школы плавания. Примерно напротив Водовзводной башни. Дураки зачем-то выплыли на середину реки, их понесло течением… Десять трупов, шестерых удалось спасти.
– А сколько всего было учеников? – Дядя Гиляй быстро строчил карандашом в записной книжке.
– Не знаю, спросите у полицейских.
– Они тоже не знают.
Ну вот так всегда и бывает, все приходится самому. Я плюнул на землю, пошел к карете. Дверку уже закрыли на замок, за ней плакал итальянец, размазывая сопли и слезы по лицу.
– Сколько у тебя было человек в школе? – Я схватился за решетку на окошке, встряхнул ее. – Вспоминай!
– Дьеци, венти, трента, – начал считать десятками Жованька.
У стоящего рядом Кожухова глаза на лоб полезли. Я тоже выпал в осадок.
– Тридцать два человека. Но пьятеро нье пришло.
Я обернулся к городовому:
– Нельзя его увозить.
– Почему?
– Он трупы опознать должен. Пересчитайте всех. И еще лодок на реку пустите по берегам.
Тут к набережной заехал целый кортеж. Две кареты, конные. Городовые опять вытянулись во фрунт, взяли под козырек. Ясно, прибыло начальство. Из первой кареты вылез знакомый мне Власовский, московский обер-полицмейстер, из второй легко выпрыгнул Зубатов.
– Кто главный? – громко спросил Сан Саныч, удивленно разглядывая меня. Зубатов тоже узнал, подмигнул.
Околоточный надзиратель, фамилию которого я успел позабыть, начал тихонько подталкивать меня в сторону начальства. Не хочет отвечать.
– Доктор Баталов, – вышел я вперед и представился. В основном для незнакомых свитских. – Московская скорая помощь.
– Что случилось?
Начал коротко рассказывать про «школу утопленников», озвучил предварительные цифры спасенных и погибших. Лица начальства вытянулись.
– Двадцать один человек утонул?!
Народ закрестился.
– Шестерых мы спасли, десять вон лежат. – Я махнул рукой вдоль по берегу. – Остальных надо в речке искать. Может, позже всплывут.
Потрясенное молчание было мне ответом. Я стоял, мялся, начальство переглядывалось. Надо их как-то втянуть в разговор.
– Первым на место прибыл городовой Кожухов. – Я подтолкнул усатого к обер-полицмейстеру. – Потом дворники прибежали, они больше всех вытаскивали из воды. Мы приехали уже последними. Сразу начали реанимацию.
– Реани… что? – не допер Власовский.
– Процедуру оживления утонувших.
– Утопленников можно оживить? – Начальство впало в еще больший ступор.
Все, кроме Зубатова, который подошел к полицейской карете, начал расспрашивать Жованьку. И кстати, спрашивал именно про число учеников школы. Да, Сергей Васильевич самый умный из всех силовиков. Точнее сказать, единственный умный.
Околоточный надзиратель очнулся, тоже начал свой рапорт. Я понял, что моя функция докладчика исчерпана, вернулся к своим врачам, которые стояли кружком, смолили папиросы. Бледные все, руки трясутся. Только Винокуров бодрячком. Ну, может, еще и Россолимо. Курила и Вика. Я психанул, выхватил у нее папиросу, вдавил ее каблуком в землю:
– Виктория Августовна! Извольте в моей службе воздержаться от курения. Табак не для женщин! Я уже, кажется, вас предупреждал. Третье замечание на этот счет, и вы будете отставлены от работы в скорой помощи!
Все удивленно на меня уставились, в глазах Вики набухли слезы. И тут меня кто-то деликатно похлопал по плечу. Я резко развернулся, расслабился. Позади стоял Гиляровский с карандашом наперевес:
– Господин Баталов! Мы не закончили…
– На дежурстве тут остается Горбунов. – Я махнул народу в сторону экипажей. – Остальные – обратно на подстанцию. Спасибо за работу.
Посмотрел на серьезно настроенного репортера, вздохнул:
– Что же, спрашивайте. Все расскажу.

Глава 17

«ГОНГКОНГЪ. („Рейтеръ“). „Черные флаги“, при численномъ перевѣсѣ, атаковали въ 60 миляхъ южнѣе Таи-Пе наступавшихъ японцевъ и сражались отважно. Благодаря тактикѣ и дисциплинѣ японцы спаслись отъ рѣшительнаго пораженiя и отступили къ сѣверо-западу.
Землетрясенiе. Въ ночь на 26-е iюня, въ Пятигорскѣ между 1 и 2 час. ночью испытывалось легкое землетрясенiе. Землетрясенiе особенно хорошо слышно было на Нижнемъ бульварѣ. („Терскiя Вѣд“.).
ВАРШАВА. Прусская депутацiя приѣхала просить графа Шувалова прибыть въ Берлинъ къ 150-лѣтнему юбилею полка Императора Александра.
ГРЮНБЕРГЪ. 27-го iюня. Шедшiй из Лигница товаро-пассажирскiй поѣздъ, приближаясь къ станцiи Раутенъ, сошелъ съ рельсовъ, сшибъ барьеръ и врѣзался въ зданiе вокзала. Машинистъ убитъ; ранены кочегаръ и много пассажировъ; нѣкоторые умерли.
МОСКВА (Вѣдомости), 27-го iюня. Ужасная трагедiя разыгралась на рѣкѣ у Софiйской набережной. Около 11 час. утра неизвѣстный, телефонировавшiй на 03 в больницу Скорой медицинской помощи т-ва „Русскiй медикъ“, сообщилъ о многих утонувших у Москворѣцкаго моста.
Вскорѣ прибывшiй на мѣсто трагедiи оберъ-полицмейстеръ Власовскiй после доклада доктора Баталова отметилъ человѣколюбiвый героизмъ спасателей и слаженные дѣйствiя медиковъ, вернувшихъ къ жизни 6 погибавшихъ. Тѣла остальныхъ несчастныхъ разыскиваютъ по рѣкѣ. Итальянскiй подданный Джованни Стричелли, проводившiй урокъ плаванiя въ опасномъ мѣстѣ безъ разрѣшенiя полицiи, задержанъ и даетъ показанiя».

Я отложил утренние газеты, прихлебнул кофе. В глаза можно вставлять спички, спать хотелось неимоверно. Кофе тоже не особо помогал. Я уже склонялся к мысли устроить себе утреннюю пробежку, а потом выполнить разминочный комплекс у-шу, чтобы окончательно согнать сон.
Лечь смог только во втором часу ночи, да и остальные сотрудники разошлись не раньше. Мне пришлось даже распорядиться открыть столовую и выдать врачам и фельдшерам по паре рюмок водки, благо на леднике была ветчина, сыр – нашлось чем закусить. Все ринулись сбрасывать стресс, делиться эмоциями. Посыпались предложения, как лучше было проводить реанимационные мероприятия, даже Россолимо сразу не уехал домой, а остался поболтать с докторами.
Ни на какое суаре вчера я, разумеется, не успел. Пока переодевался, пока давал интервью Гиляровскому, наступило десять вечера. Двух из спасенных «утопленников» привезли к нам в клинику – пришлось идти на обход, проверять их состояние. Благо я был единственный, кто не пил в столовой. Надо бы всех пострадавших к нам, потому что отсроченное утопление – дело серьезное, но нам для борьбы с этим остается пока только икона великомученика Пантелеймона. Кстати, пожертвование, не абы как. Ее нам подарил купец после чудесного спасения своей жены от острого холецистита. Лучше бы деньгами, конечно, но произведениями искусства – тоже ничего.
Дядя Гиляй шел за мной словно на привязи и потребовал себе халат, чтобы иметь доступ в отделения. Для пиара я ему разрешу даже санитаром работать. Или заместителем Жигана по безопасности. Кстати, они оказались знакомы. Я этому не удивился: если Гиляровский на Хитровке почти свой, то такого заметного персонажа мимо себя он пропустить точно не мог.
Владимир Алексеевич оказался въедливым репортером. Его интересовало всё. Как проводилась реанимация, как быстро приезжают бригады, сколько мы платим врачам… Вот вообще ни на грамм чувства такта. Работа у человека такая. И неведомое никому слово «пиар» заставляло меня только улыбаться и рассказывать очередную байку про скорую.
– А теперь подробнее про оживление, – вернулся к волновавшей его теме журналист. – Интересно ведь! Получается, можно к жизни кого угодно вернуть?
– Нет. Не стоит возлагать на это такие большие надежды. Очень много тонкостей. Надо учиться, желательно под присмотром опытного наставника. А самостоятельно лезть не стоит – можно легко ребра пациенту сломать.
– А здесь у вас что? – Гиляровский заглянул в чуланчик, который я отвел под процедурный кабинет.
– Инструменты в порядок приводим, – кивнул я поднявшейся медсестре. – Металл используется не очень высокого качества, временами ржаветь начинает. А иглы от шприцев надо замачивать, прочищать изнутри, стерилизовать, точить постоянно… Уйма работы. Пойдемте, покажу нашу операционную, лучшую во всей Москве. Наша гордость.
Впрочем, неспециалисту всю прелесть понять трудно. Да, чистота и порядок, лампа сверху светит, стол поворачивается. Поэтому я рассказал о понятном всем. Об электричестве. И его роли в медицине вообще и хирургии в частности. Грядет, грядет электроприжигание! Спел оду нашим жертвователям, которые обеспечили праздник жизни. Владимир Алексеевич, услышав, кто есть наши благодетели, сразу закивал и в блокнотик себе данные занес. И не для того, чтобы самому прогнуться перед властями, а чтобы нас не подставить.
А на фотографиях, которые у меня висели в кабинете на стенах, Гиляровский завис. Наверное, вся эта первая в мире «стена славы» его впечатлила гораздо больше, чем электрическое освещение и участие великой княгини в наших делах.
– Можно телефонировать? – спросил он, кивая на аппарат.
– Да, конечно, – кивнул я, гадая, что такого ему срочно понадобилось.
Оказалось, фотографа вызывал, велел немедленно найти и доставить. Мастер светописи оказался сильно взъерошен и слегка пьян, нецензурно ругался, что его заставили среди ночи работать без премии, и пытался вытребовать у дяди Гиляя оплату извозчика, которой нормальному человеку должно было хватить на поездку до Петербурга и назад. Владимир Алексеевич внимания на это не обращал, а только послал того фотографировать операционную, карету скорой помощи, медицинскую укладку в открытом виде и прочую обязательную программу. Непрерывно ворча, фотограф свою работу делал. На предложение запечатлеть кучера, звонящего в колокол, которым мы, кстати, уже и не пользовались, снисходительно сообщил, что и сам знает, где и что снимать. И я самоустранился. Чего мешать профессионалам?
Тут меня отвлекли, что-то там якобы срочное в приемном покое. А когда я вернулся через минуту, оказалось, что всех собирают для общей фотографии. Я поначалу хотел отлучиться, навести марафет, а потом и сам устыдился этой мысли. Пригладил волосы пятерней и стал в строй на указанное место.
И только когда проводил Гиляровского, который клятвенно обещал и материал для визирования предоставить, чтобы ничего не напутать, и фотографии подарить, посмотрел в зеркало. Хорош же я буду на фото. Один ус залихватски закручен, второй висит сосулькой. Прямо Сальвадор Дали местного разлива.

* * *

Утро прекрасно до той самой секунды, как приходится вставать и идти на работу. И даже удивиться иногда получается: вот пять минут назад все отлично было, за исключением отсутствия капучино, потому что и у Кузьмы, и у его помощника Алексея таланта взбивать горячее молоко в крепкую пенку нет. А двумя этажами ниже оказывается, что ты бездарно тратил драгоценное время, вместо того чтобы сгорать на работе. И всем от тебя что-то надо.
Моровский жалуется на врачей, доктора в один голос призывают разобраться с фельдшерами и диспетчерской службой, Чириков предательски пытается обратить внимание на какие-то счета, Должиков с улыбкой великомученика ждет своей очереди выгрузить на мой стол кучу каких-то писем, требующих ответа, а Вика в это время пытается поделиться впечатлениями от работы фотографа и, кажется, утверждает, что жизнь утратит краски без нового немецкого аппарата, который она подсмотрела у залетного специалиста из «Ведомостей».
Что ж вы за люди такие? Почему вам надо отравить мой день? Я принял волевое решение: сказал всем, чтобы подождали пять минут, и закрылся в кабинете. Оказалось, что мой секретарь длительное время овладевал искусством ниндзюцу. Других объяснений его проникновению в кабинет вслед за мной я не видел. Но раз хочется человеку поработать, кто я такой, чтобы ему препятствовать?
– В первую очередь – напечатать письмо с извинениями великой княгине. Я вчера манкировал ее приглашением. Объяснить, что помехой стали служебные обязанности, требовавшие моего участия. Можешь вложить заметку из газеты в письмо. Остальное – после.
Помню, в юности смеялся над анекдотом про молодого врача, который на вопрос о работе сказал, что вроде бы и нормально, только вот больные постоянно мешают. Та же фигня у меня с креслом начальника. Все хорошо, только бумажек много. И ведь все ручками. Даже пишущие машинки и те в новинку.
В ожидании письма я сидел и занимался важной умственной работой, вдруг дверь начала открываться без предупреждения, и я едва успел сделать вид, что спокойно перевернул листик, на котором я с целью погружения в прокрастинацию воспроизводил внешний вид клавиатуры компьютера.
– Я же сказал: не беспокоить меня! – крикнул я расширяющейся щелке.
– Так ведь сами велели, чтобы господина Антонова без доклада пускали, – ответил Должиков. – И письмо подписать.
– Давайте, – протянул я руку. – Слава, присядь, подожди минутку.
Ручки сейчас – отдельная печальная песня. Даже дорогущий «Вотерман» с золотым пером, презентованный мне сотрудниками, подтекал и временами мазал. Поэтому я сначала потренировался на черновике и только потом поставил автограф. Извинения великой княгине были составлены просто великолепно. Несколько фраз, ничего особенного, но между строчками явно вырисовывается намек, что только моими усилиями наша планета накануне удержалась на своей оси.
– Что у тебя? – поинтересовался я у Антонова, который выглядел как вампир: глаза красные, кожа бледная… – Опять ночью работал?
– Ага. Мне нужна холодильная установка Франца Крулля из Нарвы. Вот счет.
Две двести! Доставка только через три месяца. Я мысленно застонал. Глобально я понимал, что производство хоть какой-то партии антибиотика требует вымораживания, но надеялся как-то отделаться малой кровью. Не получилось.
Начал расспрашивать Антонова насчет лабораторных успехов. Их не было. Количество чашек Петри перевалило за три сотни, уже некуда складировать. Опытным путем удалось установить, что с картофеля и с дынь получаются плесени разного цвета, одна легко пожирает другую, но отказывается нормально размножаться. Лучше всего рост происходит при температуре двадцать один градус по Цельсию.
Есть трудности с обслуживанием, причем вплоть до стерилизации. На это уходит много времени и сил. Сине-зеленая плесень растет от двух до четырех недель, желтую вообще не удалось еще найти. Хотя Антонов по моему совету даже устраивал экспедиции по подворотням и помойкам Хитровки. Разумеется, под защитой Жигана. Собрано семь разных плесеней, но ни одной желтого цвета.
– Попробуй добавлять в чашки соль, сахар, дрожжи… – напряг мозг я в попытке хоть что-то ценное вспомнить на тему культивации плесеней.
– Можно еще сухое молоко попробовать, – почесал в затылке Славка. – И лимонную кислоту.
– Во-во, – покивал я, подписывая счет. – Пробуй все, что-то да сработает.
– Мне бы еще парочку лаборантов, Евгений Александрович, – уже на пороге озвучил очередное желание Антонов.
Правильное место выбрал, кстати. Успел увернуться от летящей в него картонной папки.

* * *

Великие князья ответили очень быстро. В тот же день курьер привез мне сразу два письма. В одном было приглашение на пикник в воскресенье в полдень. Подписано Елизаветой. Второе письмо было «двойным». Сергей Александрович благодарил за работу на Софийской набережной, выслал банковский чек на три тысячи рублей с просьбой наградить всех причастных врачей. Безо всяких пояснений и комментариев в конверт от великого князя было вложено другое письмо. Из геральдической палаты.
Продравшись сквозь канцеляризмы, я уяснил себе две вещи. Чиновники в России всегда держат нос по ветру: стоило Романову одним только своим запросом поинтересоваться историей казанских Бата-беев, их связью с дворянской фамилией Баталовых, как крючкотворы тут же отписались, мол, да, прямые потомки тамбовских Баталовых являются потомками Бата-беев, могут претендовать на княжеское достоинство. Вторая вещь, которую я понял: передо мной повесили уже вполне ощутимую морковку. Это не чек на три тысячи. Из которого, кстати, на премии я решил потратить всего тысячу, а остальное пустить на холодильник для Антонова. Потомки точно не осудят.
Согласие прибыть на пикник я писал уже собственноручно, ставя кляксы и переписывая по несколько раз. Хотелось, чтобы текст не был формальным, поэтому я намекнул, что возьму с собой собственного повара, который приготовит для участников экзотическое блюдо. Заодно решил поразить публику каким-нибудь простым, но необычным коктейлем. Если уж «входить» в княжескую семью, то надо сразу о себе заявить, что я не только семейный доктор, но еще и эксцентричный, необычный человек. Пусть запомнят как следует.
Поэтому, как только я закончил с корреспонденцией, сразу позвал Кузьму. Пусть немного поработает поваром на пикнике, поможет мне поразить публику. А для этого мне требуется чем-то удивить светское общество. И это точно должен быть не салат оливье. Что можно быстро и вкусно приготовить на природе? Первое, что приходит в голову, это шашлык. И культура его приготовления уже пришла в столицы – привезли отслужившие на Кавказе. Но пока мясо на шампурах воспринимается аристократией как еда для простых людей. Шашлычные в Москве – это как кабаки. Быстро и дешево.
С коктейлями тоже засада. Лед с собой не привезешь, никаких специальных сиропов тоже нет. А что есть? Мед! Помнится, я в одном московском баре на Новом Арбате пробовал коктейль под названием «Роял Фламбе». Ром, плюс мед, плюс молотые ягоды – черника, клубника, малина. А что там еще было? Точно, корица и апельсиновая цедра. Которая просто срез корки. Все это и сейчас можно достать в Москве.
– Звали, барин? – В кабинет зашел позевывающий Кузьма.
– Собирайся на рынок. Надо кое-что купить.

* * *

Романовские приехали шумной компанией. Сам Дмитрий Леонидович в качестве главы семейства. Жена его, Лидия Михайловна, симпатичная брюнетка лет тридцати с небольшим хвостиком, влюбленным взглядом провожающая каждое движение мужа. И трое детей: дочка Маргарита, серьезная барышня почти одиннадцати лет, и два сына – семилетний Ленька и погодок Кирилл. Эти сразу начали осваивать квартиру, а через пять минут попросились «с дядькой Жиганом», с которым неизвестно когда успели познакомиться, в каретный сарай.
– Я на воды еду ненадолго, – сообщил Романовский, как только мы сели обедать. – Отвезу своих – и назад. Недельку там побуду, не больше. Работы много.
Меня это порадовало. Может, предложение о сифилисе отложить на его возвращение, когда он приедет отдохнувший и расслабленный от нарзана? Но Дмитрий Леонидович сам решил не откладывать разговор и после чая потащил меня в мой же кабинет.
Обращение на «вы» он сразу обрубил напоминанием, что мы уже пили на брудершафт, и обновлять ритуал не требуется.
– Как и предполагалось, спирохета дохнет при температуре выше сорока градусов. Проверено сто раз, наверное. Я это еще не публиковал, решил с тобой поделиться сначала. И вот что я думаю. Малярия! Представляешь, заражаем сифилитика, у него приступ, второй, третий – и все!
Поздравляю, только что вы получили Нобелевскую премию по медицине двадцать какого-то года.
– Нет, – обрубил я полет фантазии. – Я понимаю, обе темы тебе близки, но чем потом лечить малярию? Хинин помогает не всем. Мы похороним некоторое количество пациентов, что ударит по репутации метода. Да и у выживших куча осложнений будет. У меня есть другой способ, более простой.
– Какой? – Романовский даже привстал в кресле.
– А ты согласишься возглавить больницу?
– Да! – ответил он буквально через минуту раздумий.
– Сера.
И я рассказал ему почти всю правду про случай вдовы Бестужевой. И про сульфозин.
Сказать, что мой будущий соучредитель товарищества «Нету спирохеты» был очень впечатлен – значит, сильно уменьшить степень его удивления. Впрочем, исследователь быстро подавил эмоции, и на меня посыпался град вопросов: как, что, зачем и почему. Я вспомнил даже то, чего вроде и не знал до этого.
– У меня только один вопрос, – сказал Дмитрий Леонидович в конце разговора. – Зачем я, если ты сам все придумал?

Глава 18

Есть такие вопросы, на которые прямо отвечать нельзя, а можно проявить толику хитрости. Ну и лести, конечно.
– Дмитрий Леонидович! Мне во главе новой клиники нужен авторитет. С мировым именем. Чтобы из разных стран поехали лечить сифилис, не задумываясь. И, кстати, придумал все не я. Кто обнаружил возбудителя?
– После твоей подсказки.
– Давай мы с тобой сядем, выпьем, я тебе после пятой рюмки такое количество идей выскажу – только успевай воплощать. Но главную причину продемонстрирую сейчас. И тогда ты согласишься, что должен возглавить это дело.
– Далеко идти?
– У нас тут все рядом, в одном здании, – засмеялся я. – Не заблудишься.
До лаборатории, конечно, не два шага, я не сумасшедший – жить возле такого. Но за пару минут дошли.
– Лаборатория? – спросил Романовский. – Вот уж не думал…
– Конечно, стрептоцид у меня Кузьма на кухне случайно сварил.
Мы посмеялись, я открыл короб:
– Халат, шапочка, маска, бахилы. Одевайся.
– А это обязательно?
– Нет, – показал я на висящий возле двери прейскурант.
С учетом серьезности помещения цены здесь были чуть повыше, чем в операционной. Ровно в пять раз.
– И что вы исследуете? Плесень? – сразу же узнал знакомый препарат Дмитрий Леонидович, поздоровавшись со всеми присутствующими.
– Ее, родимую. И ты будешь этим заниматься.
– Это почему? Что в ней интересного?
– Много лет назад Манассеин с Полотебновым почти одновременно опубликовали работы про зеленую плесень и ее антибиотические свойства. А потом это дело бросили. Много трудностей.
– Подожди, дай я сам. – В Романовском проснулся микробиолог. – Нестабильность.
– Не только.
– Узкий спектр воздействия?
– Мимо. Спектр как раз широкий. Грамположительная флора почти вся, с захватом грамотрицательной, но там выборочно. Но спирохеты должна бить влет. Токсичность! У нас есть культуры, которые убьют много чего. Но в том числе и больного. Могу показать лабораторные журналы. Надо перебирать и проверять. Работа на годы. Заработаем денег на сифилисе – сможем ускорить процесс. В десятки раз. И найдем в конце концов именно то, что надо.
На этот мой спич к нам повернулись все лаборанты. Точнее, лаборантки. Тут тоже был цветник покруче диспетчерской.
– А есть какие-то готовые выкладки? – Романовский заулыбался под маской, глядя на фигурки девчат. Лучики морщинок обозначились вокруг глаз.
Убедить ученого за три минуты? Можно, но только теоретически. Пришлось воздействовать старыми проверенными способами. Демонстрацией лабораторных журналов, например. Показом воздействия плесени на микрофлору. К счастью, Романовский не стал требовать показать ему вживую результаты с холерным вибрионом или чумной палочкой. Я такую дрянь запретил даже близко к зданию клиники приносить. Под страхом смертной казни.
– Невероятно, – сказал Дмитрий Леонидович, с трудом отрывая взгляд от малоинтересных для остального человечества рукописных страниц. – Я согласен. Где расписаться кровью?
Про деньги даже намека не было. Похоже, готов работать за идею. Но я такого не допущу, конечно.
И в тот момент, когда я уже почти поднес перо с кровью и контракт на душу, раздался звон и женский вскрик.
– Пустоголовые жопоруки! – пробормотал я, устремляясь к месту аварийной ситуации.
Вот составляешь правила поведения в лаборатории, вешаешь на каждом углу, заставляешь этих… безответственных людей сдавать зачеты, требуешь в любую секунду без запинки рассказывать, чего нельзя – и нате. Прямо перед двумя начальниками – настоящим и будущим – решила наша лаборантка поиграть в разносчицу пива на октоберфесте. Ну, те пышногрудые дамы с глубоким декольте, спокойно удерживающие в руках с десяток литровых кружек пива… Как итог – загубленные культуры, испорченный опыт, неравномерный окрас зеленым спецодежды. И порезанные руки!
Естественно, все инструкции были успешно забыты, началось оттирание халата, разбрызгивание крови по окрестностям на суетящихся рядом коллег и попытки выдавить кровь из ран. И все это в течение трех секунд! Хочешь сотворить катастрофу – доверь все младшему персоналу, они точно знают, как сделать ее масштабной.
– Что теперь? – спросил Романовский, который встал столбом в дверях. Как, кстати, и Антонов. Тоже изображает из себя статую. Начальник хренов.
– Действовать по инструкции, конечно, – спокойно ответил я и рявкнул на виновницу торжества: – Руки! Что делать должна?
– С-с-снять перчатки… – Судя по голосу, истерика совсем рядышком. Маска уже снята, в больших голубых глазах слезы.
– Действуй! Дальше?!
– Ру-ру-ру…
– Так иди мой! С мылом! Проточной водой! Где аптечка для аварийной ситуации?
Начались лихорадочные поиски ящика, который должен находиться на видном месте.
– Что здесь? – В лабораторию залетела раскрасневшаяся Вика.
Вот тоже… в каждой бочке затычка. И у диспетчеров она успевает, и на обходах в палатах везде первая, чуть ли не руку тянет. Зато про спецодежду забыла. Штраф на планерке объявлю. Я отмахнулся, повернулся к Славке.
– Выражаю вам свое неудовольствие, господин Антонов, – самым противным начальственным голосом произнес я. – Ликвидируйте последствия аварийной ситуации, продолжайте работу. Внеплановый инструктаж с зачетом. Вам штраф за бездействие. Все!
– Что с ней будет? – спросил Романовский, когда мы вышли из лаборатории.
– Ничего. Если увольнять каждую обученную лаборантку за разбитую колбу… Ну ты понял.
Романовский понял. Покивал с важным видом, достал платок, вытер лоб.
– Не заразится ли она?
– Чем? Глупостью? Увы, это случилось очень давно. Если культура плесени попадет в кровь, то ее оттуда вымоет. Поэтому и требование: не давить рану и не тереть. И уж тем более ничего не высасывать. Это же не яд змеи. Но понаблюдаем за ней на всякий случай. Хотя я думаю, что максимум, что дуреха получит – это легкое воспаление краев ран и небольшую лихорадку.

* * *

Когда улеглись лабораторные страсти, у меня появилось время для того, чтобы обдумать пикник в поместье московских Романовых – Ильинском. Если с коктейлем уже определился и даже опробовал рецепт в домашних условиях, то с едой была проблема.
Я долго думал, чем можно удивить аристократов. Совсем уж что-то типа супа том ям может не пройти. Мало ли, кинза кому не нравится или вообще кисло-сладкий вкус. Да и в составляющих не уверен до конца. Какой-нибудь буйабес для людей, половина из которых на Лазурном берегу большую часть жизни провели, вообще не экзотика. Сюрстремминг – заманчиво, но до завтра селедка не протухнет до нужной кондиции. Зато можно было бы убить великокняжеский интерес ко мне раз и навсегда. Надо что-то простое, но малоизвестное. И вместе с тем вкусное.
Версия с пловом, беспроигрышным вариантом в мое время, тоже потерпела фиаско в моей голове. Очень легко ошибиться (с температурой, допустим) и получить на выходе рисовую кашу с мясом. Нет у меня ни казана, ни приправ. Но рис… Хорошая идея. Суси и роллы! Вот чего никто не пробовал! Я видел в книжном магазине сочинение некоего Краснова «По островам Дальнего Востока», там есть страницы о японской кухне. Но все расплывчато, хотя про соевый соус и имбирь я заметил, когда листал. И про то, что палочки в Японии – это навсегда.
Тут была одна тонкость, о которой стоило поразмыслить. Как известно, государь-император, будучи наследником, Японию посещал, где доказал, что голова у него покрепче самурайских катан. После этого инцидента отношение к островному государству в среде аристократов стало настороженным. Зайдет ли японская кухня князьям, или «политические» воспоминания возьмут верх? Вторая особенность заключалась в том, что я не был уверен в ингредиентах. Можно ли их купить в Москве?
Вот поэтому я и поменял задачу, которую поставил Кузьме. Вместо «пойди и купи» получилось «пойди и приведи». Пошел, ворча о косоглазых захватчиках, недобитых князем Дмитрием. Наверное, опять лубков начитался. Или в церкви проповедь была. Ворчать он может сколько угодно, но после выполнения приказа. А то я ведь могу и запереть алкогольные напитки у себя дома на ключ.
Ли пришел довольно скоро. Просьбу выслушал и засмеялся. Объяснил, что путать китайцев с японцами могут только невежды. А сам он на островах никогда не был, и что едят японские черти, его не интересует. И вообще, лучше китайской кухни в природе ничего нет. Почему бы не сделать утку по-пекински? Или свинину в кисло-сладком соусе?
Я из чувства такта не стал начинать дискуссию об особенностях китайской кухни. Впрочем, как таковой ее не было никогда. Потому что, несмотря на то что и шанхайцы, и пекинцы, и гонконгцы – китайцы, сравнивать их блюда невозможно. Кроме риса ничего общего. Но объяснил, что мне нужен совет человека мудрого, которого я считаю своим наставником и другом.
После этого выяснилось, что сведениями о продаже товаров, которые могут пригодиться для приготовления пищи «японских чертей», уважаемый Ли все-таки располагает. И Кузьма отправился в эти неизвестные мне места с записочкой, чтобы не перепутал.
Пока слуга покупал сушеные водоросли и круглый рис в комплекте с копченым угрем, мы спокойно беседовали. Не в смысле поднятых тем, а без криков и прочего некультурного выражения эмоций.
Я сомневался. Великокняжеская задумка продолжала меня тревожить и травить мое существование. А если есть возможность поделиться с кем-то грузом на душе, так и вовсе легче становится. Лет через пятнадцать в Вене один еврейский доктор на этом просто головокружительную карьеру сделает, поэтому и выложил историю с сомнениями китайцу.
Он задумался. Блин, только бы без даосских притч и прочей туманности. Мне как-то не хочется искать глубинный смысл во всяких иносказаниях.
– Я, конечно, общался с князем. Примерно понимаю, чего от него ждать, – сказал, наконец, Ли. – Исход может быть любой. Но ты уже сам ответил на свой вопрос.
– Это как?
– За тобой стоит твое дело. Будь ты торговцем, то имел бы выбор. Потерял бы только деньги. А у тебя другое. Спроси у женщины, что она скажет. На князя его жена имеет большое влияние, я видел.
И все. Короче, делай, что должно, и пусть будет, что будет.

* * *

До Ильинского доехал во всей красе. Собственный экипаж, Жиган за извозчика, рядом ехал Кузьма. Я сидел, закутавшись в пыльник, смотрел на тучки, которые наползали сверху, и думал о смысле жизни. Заодно вспоминал выезды всем отделением на природу с шашлыками на День медика. Кстати, третье воскресенье июня в этом году неотмеченным осталось. Впустую прошло. Зато Кузьма, предназначенный для изображения суши-мастера, чисто выбритый и причесанный, сиял как новый пятак, придерживая корзину с ингредиентами. Накануне он напрактиковался до дрожи в руках c завертыванием обработанного уксусом и сахаром риса специальным ковриком, зато сегодня я был в нем уверен. Просил после всего выпить, чтобы залить чувство глубочайшего возмущения, вызванное напрасным переводом харчей, но я ему запретил больше сотки пить. Не хватало мне похмельного разгильдяя с собой притащить.
Остановился Жиган перед главными воротами в усадьбу. Забор, кстати, не очень высокий. С точки зрения безопасности – так, одно название. Никаких тебе пятиметровых крепостных сооружений, столь привычных глазу при перемещении по Рублевке или Новой Риге. На входе, понятное дело, караул. Чужие здесь не ходят. Но тоже далеко не блокпост. Короче, здешние террористы – одно название. При желании захват усадьбы можно осуществить весьма условными силами. Просто до такого еще никто не додумался.
Хитрован перекрестился на церковь, видневшуюся справа от ворот, крикнул открывать. Открыли. Заехали на круглый разворот перед главным входом. И… попали в пробку. Желающих выгрузить именитых москвичей было немало. Дождались своей очереди, вышли. Я озабоченно посмотрел на небо. Не будет ли дождя? Это все испортит.
Прибывшие на пикник постепенно втягивались в дом, слуги вытаскивали багаж, Кузьму, Жигана со всеми пожитками какой-то лакей увел в место, где вся прислуга должна обитать. Меня же отвели в небольшую комнатку на втором этаже главного дома, стоящего на берегу Москва-реки. С видом на парк, но я не в обиде. Вот если бы жить здесь, то просил бы, конечно, вид на воду. А так, один день перекантоваться… Но заселение в главный дом оценил. По пути следования в парке были видны всякие флигели на третьей линии, подходящие под прием гостей.
Ливрейный лакей немедля занялся моим внешним видом. Я даже облегчил ему задачу – разделся и пошлепал в ванную. Индивидуальную, не одну на этаж, кстати. Минут через двадцать уже был чист, причесан, обтерся натуральной кельнской водицей, прелесть которой я здесь быстро оценил. Освежает, а запах выветривается через считаные минуты.
Оделся и вышел на улицу. И снова неподалеку нарисовался еще один ливрейный, дабы не заблудился и не попер куда не надо. Или на случай, вдруг чего пожелаю. А что, задействую-ка его в качестве экскурсовода, раз приставили. Приехал я, получается, слегка заранее.
– Покажи-ка, братец, мне, что здесь где.
– Извольте. – С вежливым полупоклоном слуга показал мне на двухэтажный дом с колоннами. – Это главное здание усадьбы. Государь Александр Александрович любил здесь бывать и приезжал сюда неоднократно. Тут была сделана одна из первых фотографий!
Это, наверное, я должен проникнуться и воодушевиться. Одно только и счастье, что нет традиции целовать царственные следы.
– А флигель у меня под окном? – Я попытался вывести экскурсию в более практичное русло.
– Это «Приют для приятелей». Здесь много зданий с оригинальными названиями. Извольте посмотреть направо. Вот этот павильон «Пойми меня», за ним почти сразу – «Миловид». А слева, чуть поодаль, еще павильон – «Не чуй горя». Желаете осмотреть поближе?
Я закашлялся. Специфические тут названия. Мы прошли вдоль дома, осмотрели павильоны, возле которых бродили… павлины! Хвосты красивые, но вот их крики…
Вернулись, а гости уже собрались на пикник. Господа и дамы, последние все как одна в белом и с зонтиками от солнца, прогуливаются и беседуют. Прямо как в фильме «Шоу Трумена»: вот только что никого не было, но стоит отвернуться, и массовка уже толкается локтями в борьбе за место перед камерой.
Ну и я присоединился, раскланиваясь на всякий случай со всеми встречными. Лица я всегда запоминал плохо, так что лишний раз сказать «здрас-с-с-сти» не помешает. А вот, кстати, и гостеприимные хозяева, спускаются с той самой веранды под ручку. Уже не в официальном, великий князь – во фраке, но без орденов, княгиня – в легком кремовом платье, в шляпке с широкими полями. Ясное дело, пошли приветствия, улыбки и прочие искренние выражения чувств. Но Сергей Александрович вдруг узрел скромную одинокую фигуру симпатичного молодого человека в стильном канотье и запросто позвал:
– Господин Баталов!
На меня тут же обратились взоры собравшихся. Ничего себе, мистер Икс нарисовался. Кто таков? Почему не знаем?
Я быстренько пробрался к веранде и поприветствовал хозяев поклоном:
– Ваши императорские высочества…
– Полноте, Евгений Александрович, – продолжил поднимать мою значимость Сергей Александрович и представил тем, кто меня еще не знает: – Господин Баталов возглавляет созданную им первую в России службу скорой помощи. Буквально на днях врачи вернули к жизни… семь? – Он повернулся ко мне, желая уточнить детали.
– Шесть, ваше императорское высочество.
– Шесть погибающих от утопления, да. Поприветствуем мужественного доктора, господа! – И первым обозначил аплодисменты. Но так, формально. Зато вот Елизавета захлопала от души. И улыбка! Больше не «Мона Лиза», с таким выражением лица, когда ничего не поймешь, а искренне, с душой.
Я быстро оглянулся. Да, тяжела ты, шапка Мономаха. Сколько завистников у меня появилось в одну минуту? Думаю, дофигища – правильное число. Впрочем, меня придворная жизнь интересует мало, а вот если бы каждый из собравшихся нам хотя бы по тысяче пожертвовал на скорую, я бы их зависть гораздо проще терпел.
Еще больше у меня завистников появилось, когда Сергей Александрович объявил, что отныне я не только друг семьи, но и будущий лейб-хирург. Так сказать, за большие заслуги, но какие конкретно, великий князь не конкретизировал, пусть публика сама догадается. Она и попыталась, сверля меня глазами.
– У меня кулинарный сюрприз, ваше императорское высочество, – громко сказал я, пытаясь переключить внимание. – Позвольте ознакомить?
– Интересно… Да, конечно, – дал разрешение великий князь.
Народ подтянулся ближе, я кинул быстрый взгляд… нет, не на княгиню. Хотя она того заслуживала. На небо. Погода вроде не собиралась подводить.
Чуть запыхавшись, прибежал Кузьма с корзиной наперевес. Достал перчатки, натянул их и начал раскладывать продукты на сервировочном столике.
Их высочества пошли приветствовать гостей, мне же осталось только ожидать, когда все будет готово для главного шоу. Наконец Кузьма все разложил, и я объявил:
– Минутку внимания, дамы и господа!
С десяток отдыхающих повернули головы. Впрочем, когда великокняжеская чета подошла поближе, зрителей стало существенно больше.
– Представляю на ваш суд японское блюдо под названием суси!
Что еще может развеселить публику, кроме показывания им указательного пальца? Правильно, какое-нибудь необычное слово, слегка похожее по звучанию на непристойность. И хорошо: веселье помогает впарить любой товар.
– Пока на ваших глазах готовится это блюдо, прошу отведать напиток под названием «Роял Фламбе». Разливай! – скомандовал я привлеченному для этого лакею.
Коктейль пошел на «ура». Ведерко быстро начало пустеть. К счастью, первая порция суси уже была готова. Короткий спич с показом палочек, которые накануне соорудили, за неимением бамбука, из осины. Впрочем, народ начал развлекаться, пытаясь научиться обращаться с необычными столовыми приборами. Все начали толпиться у столика, пытаясь разглядеть процедуру сворачивания риса ковриком, а у меня появилась возможность выскользнуть.
Со всей процедурой и Кузьма справится, а мне нужно воздуха! Что-то небо все-таки нахмурилось, появилась какая-то непонятная духота. Как бы не гроза собралась.
– Господин Баталов! – кто-то тихо произнес сзади мою фамилию.
Я обернулся. Княгиня. Собственной персоной. «Глаза лани» смотрят на меня просительно, Елизавета что-то хочет. Даже слегка покраснела. Мы, глядя под ноги, отошли от толпы прочь.
– Евгений Александрович, здесь есть лодочная станция. Не соизволите покатать меня по реке?

Глава 19

Уключины скрипят, надо бы смазать. Да и лодочные доски слегка рассохлись. Вот по чуть-чуть, по капельке, но вода просачивается. Зато выкрашен наш «корабль» просто отлично. Белый насыщенный цвет, голубая полоса по краю.
Тучи все больше вселяют беспокойство, я встревоженно поглядываю то в безмятежное лицо Лизы, то на небо. Как бы не пришлось срочно выгребать обратно к лодочной станции. Княгиня зачем-то раскрыла свой зонтик, вращает на плече – туда-сюда. Готовится к потопу? В голову лезет всякая чушь. Вот, например, интересно, а «Девятый вал» Айвазовский уже написал? Последний транш от Келера уже был почти на тридцать тысяч рублей. Большие деньги. Часть я вложил в ремонт двух купленных зданий под новые подстанции «Русского медика». Остаток просто валяется на счете и зарабатывает мне проценты. Весьма небольшие. Может, вложить в русскую живопись? Вон, всякие Морозовы и прочие Третьяковы протоптали дорожку к художникам. Да и на зарубежные картины тоже можно обратить внимание. Например, начать коллекционировать классику: Рафаэля, Тициана, да Винчи… Или ван Гога. Даже если бум и начался, он ведь уже лет пять как умер, все равно его картины стоят не очень дорого. Можно сделать заказ…
– О чем вы думаете, Евгений Александрович? – внезапно нарушила молчание княгиня.
– Вон о той тучке, – кивнул я в сторону неба. – Как бы нам не промокнуть. Да и ветерок подозрительный поднялся.
– Мы же рядом с берегом.
– А вы умеете плавать?
– Нет. – Лиза покраснела. – Мне запрещали купаться в речке.
– Это почему же? – удивился я.
– Когда мне исполнилось тринадцать, вся семья заболела дифтерией. – Княгиня резко закрыла зонтик. – Умерла моя сестра Мария. Потом – мать. Отец заключил морганатический брак с одной авантюристкой…
В лодке повисло тяжелое молчание. Я налег на весла. Гребу себе и гребу. Хочется княгине рассказать о себе и выговориться… Что же, послушаю.
– Нас с младшей сестрой отправили к бабушке, королеве Виктории. Там мы воспитывались очень строго. Об уроках плавания даже и мечтать не могли.
– Может, и к лучшему, – вставил я свои пять копеек. – Некоторые из них плохо заканчиваются.
Это я удачно повернул разговор. Елизавета тут же заинтересовалась спасением утопающих на Москва-реке, и почти четверть часа я солировал с рассказом о том, как мы реанимировали учеников итальянца, да как его чуть не разорвала толпа…
Княгиня слушала очень внимательно, задавала дельные вопросы. И тут на нас упала первая капля дождя. Елизавета снова открыла зонтик, а я тут же повернул к лодочной станции. Благо было рядом. Несколько мощных взмахов веслами, и мы уже у мостков. Накинуть веревку на столбик, завязать. Пока я крепил наш «корабль», сильный порыв ветра вывернул зонтик Елизаветы в обратную сторону, она ойкнула. Я подхватил княгиню под локоть и под усиливающимся дождем потащил к лодочному павильону. Который, на удивление, был пуст.
Дифтерия, дифтерия… А ведь эта болезнь антибиотиками практически не лечится. Нужна вакцина. А еще антитоксинная сыворотка, которую вводят больным сразу, как появляются симптомы болезни. А ведь фон Беринг уже изобрел противодифтерийный анатоксин, я читал. Случись эта трагедия сейчас, семью Елизаветы могли бы спасти. Ладно, не будем о грустном.
– Мы… мы совсем с вами намокли.
Княгиня вытерла лицо платком. Потом поколебавшись, прошлась обратной стороной и по моим щекам.
Это была крайне необычная, волнующая ситуация. Мы стоим рядом, белое платье Елизаветы так намокло, что виден корсет под ним и все изгибы фигуры. Дыхание наше участилось, темы для разговора куда-то все мигом испарились.
– Я… я впервые в таком… положении.
– Да и я тоже.
– Нам надо вызвать слуг.
– Сначала дождемся окончания дождя. Позвольте, я починю ваш зонт.
Ну вот, есть чем заняться.

* * *

Дожидаться ничего не пришлось. Мне уже кажется, что за великой княгиней наблюдение ведется круглосуточно. И пары минут не прошло, как с довольно-таки притворным оханьем прилетели две служанки, закутали Елизавету в плед и тайными тропами, чтобы никто не увидел намокшую под дождем аристократку, увели переодеваться.
И мне скучать не дали, тихим призраком явился ливрейный лакей и повел меня в близстоящий павильон. Как он там называется? «Не чуй горя», так написано над входом. Хорошее название. И компания здесь собралась – одни мужчины. Во главе с хозяином.
– Ну вот, а мы вас только вспоминали, – с улыбкой встретил меня Сергей Александрович. – Особенно этот чудный напиток. «Роял…» – Он задумался, вспоминая.
– «Фламбе», ваше императорское высочество, – поклонился я. – Но если вы позволите, я бы представил более… мужской напиток.
– Почему бы и нет? Что для этого понадобится?
Возле меня возник очередной лакей, готовый принести все, что я закажу.
– Высокие стаканы, лед, водка, лимонный сок, соль, молотый черный перец. Выжать томаты через ситечко, чтобы семечки не попали. Этой жидкости побольше. И нож.
– Да, главное, нож не забыть, – засмеялся великий князь, наклонился ко мне, прошептал: – Как прошло катание на лодке?
– На высшем уровне, – вздохнул я.
Княгиня мне и правда чем дальше, тем больше нравилась. Искренняя, натуральная аристократка. Такая не играет и не выдавливает из себя – живет настоящей княгиней.
Наверняка у них тут есть кто-то, владеющий телекинезом: заявленное мной на новый коктейль было доставлено почти мгновенно.
– Прошу внимания, господа! «Кровавая Мэри»! – голосом ринг-анонсера, объявляющего начало боксерского поединка, провозгласил я. – Берем лед и бросаем его в стакан!
Лед тут не кубиками, колотый, но не страшно, так тоже красиво.
– Соль, перец – по вкусу, – бросил в хайбол по щепотке. – Одну часть лимонного сока, – начал объяснять я лакею. А что, здесь человек пятнадцать, замучаюсь всем коктейли готовить, особенно если их не по одной порции надо будет. – Шесть частей томатного, – ничего не мерил, плюхнул на глазок. – И три части водки. Осторожно, по ножу, чтобы не смешались… Готово! Первую порцию – хозяину! – Под аплодисменты я передал стакан Сергею Александровичу.
– Вроде отравиться нечем, – сказал он. – Пробую, господа! Не поминайте лихом!
Все угодливо засмеялись.
– Пьете водку и запиваете томатным соком, ваше императорское высочество, – объяснил я.
– Ого, – сказал великий князь, почмокал губами. – А мне понравилось!
Ага, в стакане только лед бултыхается. Ну, сейчас начнется. Надо как-нибудь отсюда скрыться незаметно, если здоровье жалко. Печень, она хоть и восстанавливается, но цирроз лечится плохо.

* * *

Вот зарекался после посиделок в Ильинском не пить, но не выдержал. После пикника почти сразу попал на вечеринку коллег. Где тоже был алкоголь. И, конечно, традиционно начинается какой-то околонаучный базар, на котором какая-то нехорошая сущность меня так и подмывает сказать нечто умное, вот чтобы все поразились необыкновенной мудрости и перестали нести всякую чушь. И если поначалу с этим удается справляться, то как перешагиваю порог граммов в триста – понесло. Надо, как разбогатею, завести специального человека, чтобы меня в такие моменты быстро хватал, затыкал рот и уносил куда подальше. Желательно в место, где никто и ничего в медицине не понимает.
Заехал я к Ивану Михайловичу Сеченову. Как-никак, он состоит в правлении «Русского медика», надо отдать уважение, да и отчетик предоставить, хоть и формально. И что же? Встречает меня Мария Александровна, жена его, и проводит в столовую, где светило мировой физиологии употребляет спиртные напитки. Собутыльников двое: один лет шестидесяти, с седой бородой и умным, хотя и хитроватым взглядом. Тимирязевым оказался, Климентом Аркадьевичем. Этот по правую руку от Сеченова сидел. А по левую – тоже пожилой дяденька, экономист Чупров Александр Иванович. Все присутствующие – члены-корреспонденты и просто давние друзья.
Поначалу я попытался сбежать. Извините, мол, ребята, я в другой раз, не хочу мешать, у вас тут междусобойчик и всякое такое. Но усадили за стол. И подло налили коньяку. Хорошего. Я бы даже сказал – отличного. Всасываться начинает еще в полости рта и дальше верхней трети пищевода точно не идет, потому что мой организм такие вещи поглощает мгновенно. Посмотрев на мою реакцию – я прилично так покраснел с первых рюмок, – налили еще. А я и не отказался. Начал травить околомедицинские байки. И не заметил, как в такой хорошей компании переступил ту самую опасную черту.
Кто из собутыльников в это время произнес слово «кровь» и в каком контексте, не помню. Наверное, даже Ли со своими чудодейственными методиками не смог бы выдавить из меня это, но что-то в мозгу сработало, и я начал последовательно клеймить тупость своих коллег, которые до сих пор не сообразили о такой довольно простой вещи, как переливание крови. Хотя все для этого имеется.
Голос разума в лице Сеченова призывал меня к порядку и академически точно перечислял попытки, начиная с Гарвея, открывшего кровообращение. Мол, ничего хорошего из этого не получилось.
– Так кровь, она не у всех одинаковая, – заявил я, пытаясь подцепить кусочек сыра на тарелке с закусками. – Надо, чтобы кто-то догадался поставить простой эксперимент. Из области физиологии, кстати. Вы, Иван Михайлович, можете поручить это каким-нибудь бездельникам у себя на кафедре.
Замечание это почему-то вызвало оживление.
– У Ивана Михайловича бездельники на кафедре не уживаются, – засмеялся Тимирязев.
– Ладно, пусть это сделают… – Я наконец-то догнал сыр и отправил его в рот, – трудяги. Надо просто отделить эритроциты от плазмы. Центрифугой, допустим. И красные кровяные тельца смешать с плазмой от других людей. Если есть агг… агг… короче, склеивание, группы крови разные. Если агглютинации нет, – повторная попытка произнести тяжелое слово удалась сразу, – то группа одинаковая. Потом трудолюбивые сотрудники сделают стандартные сыворотки для определения групповой принадлежности, напишут статьи, монографии, выступят с докладами нужное количество раз – и готово.
– Что именно? – спросил Чупров.
– Революция в медицине, Александр Иванович! Фурор! Торжество! Главное, проследить, чтобы на скрижалях истории фамилию правильно написали золотыми буквами.
– И все? – удивленно спросил Сеченов.
– Ну там непременно вылезет еще что-то, без этого никак. – Тут вилка предательски выскользнула из руки и полетела на пол. Остатками головного мозга я начал понимать, что меня далеко занесло. Пожалуй, даже слишком. – Вы извините, господа, – поднялся я, чуть не опрокинув стул, – кажется, я выпил лишнего.

* * *

Утром я чувствовал себя просто отвратительно. Наверное, под конец мне подсунули контрафакт. Вспомнилась песня, в которой автор желал закрыть глаза и слушать телевизор. Скорее всего, он имел очень богатый опыт по части похмелья. У меня говорящего ящика для идиотов нет, поэтому я со стоном открыл один глаз – исключительно, чтобы узреть, где находится стакан с животворящим рассолом. Кузьма не подвел – целебная жидкость ждала своего часа, а рядом с первопомощной посудой стоял кувшинчик. Вдруг покажется мало. Ну что же… Восстановим уровень электролитов.
Пара доз вроде слегка облегчила мое состояние. Я закрыл глаза и начал медитировать, следя за стремительным всасыванием жидкости в обезвоженный молочной кислотой и ацетальдегидом организм. Хорошо, но мало. Надо повторить через время. Кстати, почему никто не написал исследование про рассол? Золотое ведь дно! Но на этой мысли мозг, недовольный сверхвысокой нагрузкой, запротестовал головной болью. Точно, разбодяженный коньяк был.
– Барин, тут к вам Иван Михайлович. – Это Кузьма в спальню заглянул.
– Скажи, что я умер, – простонал я. – И уехал в Лондон. Позавчера.
– Евгений Александрович, доброе утро. – Сеченов отодвинул слугу и вошел, оскорбительно пышущий здоровьем и энергией. – Вставайте, нам пора!
– Куда? Сегодня никак…
– Так, что тут у нас? Рассольчик? Огуречный?
– Как можно, барин? – проворчал Кузьма. – Только капустный, никак иначе.
– Давайте еще стаканчик, и одевайтесь.
– Подайте, будьте добры… – показал я на стакан, залпом выпил жидкость и облегченно вздохнул. – Каюсь, болен… не могу…
Сеченов был непреклонен.
– Евгений Александрович, миленький, поехали!
– Зачем?
– Повторить опыт, который вчера описали. Надо обязательно проверить. Без вас никак нельзя. Ваша идея. И кто настаивал, чтобы без него ничего не делали?
– Да мало ли что я вчера спьяну наплел? Вы извините, что так получилось. Крайне виноват, не рассчитал… Сейчас уже не помню, что говорил…
– А вы знаете, что Мария Александровна – врач? Доктор медицины?
– Как?
– И до запрета женщинам практиковать была очень успешным офтальмологом. Она записала все, что вы говорили. Поехали.
– У меня работа…
– Господин Моровский сообщил мне, что они смогут поработать и в ваше отсутствие.
– Я его убью.
– Но сначала поедете со мной.

* * *

Через полчаса я трясся в пролетке рядом с Иваном Михайловичем. Голова вроде прояснилась, слабость только оставалась. Ситуация анекдотическая, конечно: Сеченов уговаривает меня поехать с ним и поставить опыт по доказательству существования групп крови. Рассказать кому – не поверят ведь.
Пока доехали, и вовсе почти пришел в норму. Легкая астенизация и сухость во рту жить мешали не сильно. Хотя первым делом, зайдя в лабораторию на кафедре физиологии, я потребовал самую большую из имеющихся кружек чаю.
Собрали восемь физиологов. И мы с Сеченовым до полного десятка дополнили. Решили взять по двадцать миллилитров, разделить в центрифуге, а потом приступить к проверке теории. И тут появилась неожиданная трудность. Лаборант решил брать кровь нестерильной иглой!
– Стоять! – закричал я. – Иван Михайлович, что они у вас творят? Про асептику и антисептику не слышали? У нас за такие фокусы любого сотрудника так оштрафуют, что потом год бесплатно работать будет.
Нашлись и стерильные шприцы, и спирт. Просветил ученых, получается. Взяли кровь, разлили по пробиркам, сунули в центрифугу.
– Интересно, для длительного хранения, чтобы предотвратить сворачивание, какие-то консерванты нужны… – начал вслух рассуждать Сеченов, наблюдая за процессом отделения плазмы крови от всего остального.
– А что, цитратом не пользуетесь? – ляпнул я. И только потом подумал, что, наверное, нет, ведь и нужды в консервации крови до сегодня ни у кого не возникало.
– Каким? – оживился Иван Михайлович. – Не читал об этом.
– Натрия. У нас в лаборатории случайно выявили, – я начал сочинять сказку на ходу. – Но насчет концентрации раствора не скажу, не определяли.
Ого, да за мной уже ходит какой-то хлопчик и все записывает. Надеюсь, ничего не перепутает, как было в романе, написанном одним врачом.
– Готово, – сказал местный начальник пробирок.
Через пять минут меня обозвали пророком и гением. Опыт удался. Тут же начали подводить теоретическую основу под выявленные три группы. Догадка, в принципе, лежала на поверхности, а сотрудники у Сеченова не глупые. Сейчас быстренько начнут статейки писать один вперед другого. Я с чувством глубокого удовлетворения допил чай, поставил кружку и бросил корифеям науки новый камень:
– Четыре, не три.
– Что? – повернулся ко мне приземистый и мордатенький молодой человек лет тридцати с чеховской бородкой и в пенсне. В отличие от писателя, ему эти детали солидности не придавали, а делали похожим на комнатную собачку после неудачного груминга.
– Групп, говорю, на одну больше.
– Это почему? – спросил тот же физиолог, при этом почему-то глядя на Сеченова.
– Потому что головой надо думать. Вот вы выявили фактор склеивания один и два. В одной крови – только первый, в другой – второй. И есть еще, где и первый, и второй. А где у вас, господа научные работники, та группа, в которой нет ни первого, ни второго?
И зачем я это завел? Да они сами бы обнаружили, не сейчас, так через пару лет. А теперь еще и гениальным физиологом обзовут. А мне ведь только и надо, чтобы сыворотки для определения групп сделали, а уж гемотрансфузией и без них займусь. И станцию переливания сделаю, только не мешайте.

Глава 20

«МОСКВА („Вѣдомости“), 30-го iюня. Пожарный велосипедъ.
Городская пожарная команда въ Москве, по иницiативѣ своего брандъ-маiора г. Шувалова, ввела у себя новинку, которая, по единодушному мнению знатоковъ пожарнаго дѣла, имѣетъ большую будущность. Это четырехколесный велосипедъ, приспособленный для трехъ человѣкъ. Построенъ новый пожарный велосипедъ фирмой „Юрiй Дреслеръ и К°“.
Длина пожарнаго велосипеда равна четыремъ аршинамъ, а ширина – двумъ. Вѣситъ онъ вмѣстѣ съ пожарными принадлежностями десять пудовъ.
Сзади велосипеда устроенъ большой ящикъ, в которомъ лежитъ насосъ длиною въ тридцать саженей, багры и топорики.
Всѣ трое пожарныхъ, работая вмѣстѣ ногами, могут придать пожарному велосипеду скорость въ 33 версты въ часъ.
Большую пользу оказываетъ велосипедъ при горѣнiи сажи и вообще при мелкихъ пожарахъ, когда необходима немедленная пожарная помощь».

Эту заметку в утренних «Ведомостях» я даже вырезал и сложил себе в папочку. Если можно пожарным, то почему нельзя скоропомощникам? Очень даже можно. Правда, только летом. Потому начинается полгода зимы и все, тушите свет. Для начала, пожалуй, куплю себе такой велосипед. И предложу со мной прокатиться Вике. Девушка как будто что-то почуяла – ходила, заглядывала в глаза, которые у меня очень-очень честные. Специально тренировал. Но обижать Талль не хотелось – поэтому да, велосипедная прогулка по центру Москвы с задачей фраппировать всех, кого только можно.
Во дворе раздался удар колокола. Это так Ли Хуань сигнализировал всем о начале тренировки, на которую ходил не только я, но и, к моему удивлению, еще пара врачей, включая Винокурова-старшего. Число учеников китайца все росло и росло, к преподаванию подключилась внучка Ли – Синцзюань. Она отвечала за стойки, растяжку, работу с мешками, ставила удары и даже помогала убирать каретный сарай после тренировок. Я настоял на том, чтобы платить ей за уроки – сам китаец брать деньги отказался. Впрочем, Сергей Александрович продолжал вызывать Ли на массаж и платил, как я слышал, очень щедро. Не скупился.
Сегодня у нас был день спаррингов, и меня поставили в пару к Лэй Чану. Это уже был привычный противник, которого я хорошо изучил. Статичные стойки, высокие, сильные удары. Лэй был поклонником стиля Орла и любил тычковые выпады. Не дай бог, такой попадет по нервному узлу – мигом скрутит от боли. Я отвечал рубящими ударами, периодически подлавливал соперника на вертушках «хвостом дракона».
В перерыве между спаррингами разговорился с Винокуровым. Тот пока только начал ходить на первые занятия, изучал самые простые стойки, связки и прочее добро, вроде бы скучное, но без которого никак.
– Читал на афише, что в Москве открыли курсы по французской борьбе. – Александр вытер пот со лба полотенцем. – Совсем недавно заинтересовался бы. Но тут, конечно, экзотика!
– Трудно? – поинтересовался я, сочувственно похлопывая по плечу.
– Очень! Особенно болят ноги. А ведь мне на вызовы, по этажам…
– Я начинал заниматься, когда травму спины еще не до конца залечил. И вот что вам скажу, Александр: ушу мне очень сильно помогло. Появились мышцы на спине, связочный аппарат укрепился. Сейчас просто летаю!
– Что ж… Верю вашему опыту. Потерплю. Слышал, что в цирке проводятся схватки между борцами и публикой. Со ставками. Ежели поупражняться подольше у Ли Хуаня, можно большие деньги заработать.
Я засмеялся:
– Вы сначала правила уточните. Может так оказаться, что удары запрещены, а разрешена только борьба в стойке и партере.
– Точно. – Винокуров сник.
И я решил его подбодрить:
– Кстати, готовьтесь принимать подстанцию в Рогожской слободе. Там заканчивается ремонт, Чириков уже закупает экипажи и лошадей.
– Как же так? Я совсем недавно в «Русском медике»! Есть врачи куда опытнее меня. Тот же господин Моровский.
– Подстанций будет шесть, – пожал я плечами. – Почти всем вам придется возглавить отделения и филиалы. Я предупреждал вас при приеме на работу. Может, некоторым даже в столице.
– Переезжать в Питер?
– А на оклад в пятьсот рублей?
– Неужели так много?
– Московская Дума выделяет средства на следующий год, – я тяжело вздохнул.
Ибо знал, что ни черта она пока не выделяет. Надо опять ехать, встречаться с Назаренко и прочими чиновниками из медицинского комитета Думы и МВД. Все перетягивают канат, отпихивают от себя поручение великого князя включить службу скорой помощи в бюджет города. Как раз по поговорке: «псари» меня не жалуют ни грамма.

* * *

В дверь заглянул Должиков.
– Евгений Александрович, жалобщик, буйный.
– Что ты там шепчешься? А ну пусти! – Секретаря отодвинул в сторону дюжий господин, по виду купец не из бедных.
И сделал он это легко, будто штору на окне поправил, хотя Должиков совсем не худосочен, килограммов девяносто есть.
– Проходите, пожалуйста, присаживайтесь, – включил я самую сладкую из своих улыбок. Ошибочно, как оказалось.
– Что ты щеришься, сучий потрох?! Я вашу богадельню враз разнесу! Твари!
Я встал, хрустнул пальцами. Этого колобка я уделаю на раз-два-три. Но лучше поступить хитрее.
– Пойдемте.
– Куда? – опешил жалобщик.
– Наказывать виновных, куда же еще? Кого именно? – делано удивился я. – Расстреляем, и все.
– Да, точно! Убью гада!
– Фамилия его как? Сами понимаете, надо жалованье отменить, бумаги оформить. Все как полагается. По-другому никак.
Ну вот, удивился. Уже хорошо. Можно начинать работать. Гуру нейролингвистического программирования учат, что чем быстрее и дальше сдвинешь собеседника из привычной колеи, тем проще внушить необходимое.
– Фамилие… не помню… – задумался жалобщик.
– А случилось что?
– Так приехали, дочерь, значит, задыхаться начала. Ентот говорит, обсмотреть надо. Я вышел, невдобно ж. Жена осталась. А потом и ее услали, уж не помню за чем. Вернулась жинка, а там этот охальник на дитятко навалился и сиськи ей жмакает! Вот таки дохтура тут у вас!
Тут я малость прифигел, но сумел сохранить покер-фейс.
– А дальше?
– Степанида Саввична моя от такого дух чуть не испустила, а я хотел было сразу этого… так при нем хрен здоровый, не пустил. Фельшор. А я к вам, порядок надо навести!
Ну, примерно понятно. Если фельдшер такой, что этого мордоворота отогнал, то вариант один – Урхо Пеккала. Чухонец был принят на работу недели две назад, и все это время его обхаживал Жиган – на кулачках померяться. А как же, два метра сплошных мышц и кулаки, как моя голова. Но парень решил посвятить себя медицине и мечтал только об одном – накопить денег и выучиться на врача.
Я заглянул к диспетчерам.
– Пеккала с кем из докторов сегодня?
– Горбунов, вторая бригада.
– Они на станции?
– Нет, на вызове… Ой, вот во двор заезжают. Я сейчас…
– Я сам.
В спорных ситуациях надо знать обе версии истории. Особенно если это касается подчиненных, потому что я своих защищать буду в любом случае, даже если они кругом неправы. После я сам накажу, но своей властью, а чужим нечего и пытаться. Мне этот купчина сто лет не нужен, и рассказ его малоинформативный. Какая такая нужда заставила доктора на глазах у кучи свидетелей чуть ли не насиловать пациентку? У Горбунова жена и трое детей, ему тридцать пять лет. Он за время работы видел огромное количество дам различной степени раздетости, так что молочные железы купеческой дочери вряд ли могли его привлечь. Да и рассматривать пациентку как сексуальный объект? Это по меньшей мере непрофессионально.
Из кареты выпрыгнул Пеккала, чуть не столкнувшись со мной.
– Стой, раз-два, – скомандовал я. – Доктор где?
– Здесь я, Евгений Александрович, – донесся стон из кареты. – Встать не могу…
– Что случилось, Михаил Александрович?
Я залез внутрь экипажа. Горбунов лежал на боку, поджав колени к животу.
– Ишиас… проклятый… Прямо на вызове скрутило… Так неудобно, упал на пациентку, пришлось вот так на карачках дослушивать. А там пневмония крупозная, отвезли в Екатерининскую больницу… Родственники еще… конфликтные… Объяснить не получилось… Ох, подвел я вас, Евгений Александрович… Простите, ради бога… Я сейчас… Полежу, очухаюсь, доработаю потом… Как же, бригада без доктора…
Ну вот, пошевелиться не может, а туда же – полежу немного, доработаю. Да ему медаль надо дать, что вопреки собственному нездоровью работу не бросил, вызов обслужил.
– Урхо, зови Жигана, отнесите доктора домой. Найдите потом Федора Ильича, пусть зайдет ко мне, я расскажу, как сделать щит из досок. Скажи диспетчерам: если вызов будет, меня пусть зовут. Не стойте, работайте!
Я вернулся к купцу, который бегал по приемной, подобно зверю в клетке. И хорошо, адреналин быстрее сгорит.
– Нашли охальника? – налетел он на меня.
– Дочь ваша в Екатерининской больнице с воспалением легких. Наши медики ее туда доставили, – огорошил я его.
– Ой, Господи, – перекрестился купчина на образ святого Пантелеймона.
– А у доктора в спину вступило, разогнуться не мог, упал. Вон, привезли, ходить не может, – кивнул я на окно. – Просит прощения, что упал на вашу дочь.
– А я… грешным делом… Прости, господи… – Жалобщик снова осенил себя крестным знамением, поклонился иконе. – Прошу прощения, господин врач. Поеду я к доченьке моей.
И только когда он убежал, я сел на стул и начал дико ржать, представляя, как Горбунов лежит на больной, а Пеккала держит разгневанного отца семейства.

* * *

Попытки сделать подобие мешка Амбу у меня были. Аж одна штука. Вроде все просто: что-то, выполняющее роль меха, трубка и сменная маска. Получилось дичайшее убожество, которое быстро, почти мгновенно, вышло из строя, да к тому же было крайне неудобным в использовании. Наверное, я техзадание немного не так поставил. Или исполнитель был не на высоте.
А мне ведь не «амбушка» нужна, которая годится исключительно для скоропомощных дел, а аппарат для искусственной вентиляции легких. Даже если он будет не электрическим, а приводиться в действие мальчиком, гоняющим по кругу ишака, это какая же польза получится, если у нас будет нечто, дышащее за пациента с заданной частотой и объемом!
Да что ИВЛ, если в природе нет даже грелок! Простых резиновых мешков с завинчивающейся пробкой, в которые можно заливать горячую воду или замораживать ее. Нету! Выяснил я это совершенно случайно, когда дал указание положить грелку со льдом на живот послеоперационному больному. Начались какие-то непонятные движения с бутылками и прочим барахлом. Спросил. Отвечают: не ведаем, барин, о чем вы. Позвал Чирикова, который уже ориентируется в ассортименте медицинских изделий лучше всех в Москве. И Федор Ильич не знает, о чем я спрашиваю. И даже заявляет, что никогда о таком не слышал.
И тут я понял: вот это шанс. Грелка – не таблетка, она в каждом доме должна быть, потому что удобно и практично. А про больницы всякие и говорить нечего. Десятки и сотни, в зависимости от количества коек. Даже рубль с одного изделия… Это будет… Сумасшедшие деньги! И я за них найму сотню микробиологов, посажу их, как обезьян в анекдоте про пишущие машинки и роман «Война и мир», и пусть трудятся, ищут нужную плесень денно и нощно, без выходных и праздников. Картина маслом, как говорил персонаж одного фильма: грелки продаются, лаборанты с чашками Петри бегают между термостатами… Красота! На сдачу какие-нибудь механики сооружают аппарат ИВЛ. А Федор Ильич Чириков руководит установкой аквариума для акул с осьминогами, я же, помню, мечтал о таком.
Я чуть не бегом побежал в приемную. Даже Должикова удивил, по-моему, потому как до этого я был солидарен с теми, кто говорит, что генералу бегать невместно: в мирное время смешно, а в военное может вызвать панику.
– Егор Андреевич, немедленно позвоните Якову Ивановичу Маргарову, поверенному по оформлению привилегий. Я вам давал его номер. Этот пусть едет, как только сможет. После свяжитесь с Романом Романовичем Келером. С ним встречу назначьте… допустим, на завтра. Но тоже не очень откладывайте. Понятно?
– Будет сделано, Евгений Александрович.
Минут через десять секретарь доложил о назначенных встречах. Поверенный мчится на всех парах, Келер завтра готов в удобное для меня время. Вот что с людьми предчувствие солидной прибыли делает! Любую встречу согласен подвинуть, лишь бы денежки не убежали. Очень скоро Роман Романович, не без моей помощи, станет самым успешным аптекарем Москвы. Миллионщиком. Или уже стал. Думаю, идею с грелкой он будет продвигать с максимально возможной скоростью. Ничего сложного, резинщики этого добра в самые короткие сроки наделают нужное количество.
Я уже начал прикидывать, какой остров у короля Греции выторговать под стоянку моей яхты, как в жизнь ворвался телефон. Хорошее изобретение, но иногда уже бесить начинает.
– Здравствуйте, Евгений Александрович! – Голос Боброва я узнал, несмотря на звуковой фон из треска и шума.
– И вам не хворать, Александр Алексеевич.
Интересно, что заставило Боброва звонить по телефону? Прибор он не очень любит, почитая за неизбежное зло. Общаемся мы и так часто – живет он рядом, в Борисоглебском переулке, и время от времени заходит просто так, без предварительной договоренности.
– Приглашаю вас завтра к нам на кафедру. Время – два пополудни. Официально. Форма одежды – парадная. Отказ не приемлется. Прошу не опаздывать.
О как! Неожиданно. Неужели что-то хорошее? Ну, плохое вряд ли. Иначе Александр Алексеевич предупредил бы. Но фантазия сейчас работала только в сторону грелок, и придумывать, что там на университетской кафедре ждет, даже не стал. Приеду – узнаю.

* * *

Бобров встретил меня у крыльца. Поздоровался, осмотрел с ног до головы, признал форму одежды подходящей. И провел тайными тропами к себе в кабинет.
– Ждите здесь, скоро за вами приду.
– А что хоть будет? – поинтересовался я.
– Сейчас узнаете, – таинственно улыбнулся он и ушел.
От нечего делать начал листать немецкий медицинский журнал, лежавший открытым на столе у Боброва. Ого, статья об операции на сердце. Автор Herr Vaclav Morovsky, Oberarzt am Krankenhaus der Russischen Medizinischen Gesellschaft, Moskau. Странно, мне не прислали еще. Зато в статье славословия великому хирургу, который непосредственно у операционного стола разработал и блестяще провел первую в мире… Да, я такой. Могу. Обращайтесь.
Тихо скрипнула дверь, вошел Бобров.
– Надо у вас этого Моровского переманить. Будет и про меня писать такие статьи. Еще и иллюстрации какие замечательные! Ну, пора, Евгений Александрович. Прошу за мной.
Отвел он меня не куда-нибудь, а в лекционный зал. Студиозусы были, но на галерке. А в первых рядах… Все руководство Московского университета, наверное. По крайней мере, ректор Некрасов, похожий на старичка-боровичка из старинных советских фильмов-сказок, присутствовал. И декан медфака Нейдинг демонстрировал суровый лик судебного медика с тридцатилетним стажем. Иных я не знал. Кроме знакомцев и приятелей: Дьяконова, Филатова и Россолимо. Хотя и Иван Михайлович здесь же, приветливо улыбается. Надо будет узнать, что там его гаврики делают с группами крови.
Ректор, узрев меня, брошенного Бобровым у входа, взгромоздился за кафедру.
– Господа, не будем долго тянуть. Все мы собрались здесь по очень приятному поводу. Императорский Московский университет, ректором которого я являюсь, поздравляет господина Баталова Евгения Александровича с присвоением звания экстраординарного профессора хирургической госпитальной клиники. Это сделано в честь признания выдающихся достижений на медицинском поприще. Поприветствуем нашего коллегу!
Раздался гром аплодисментов.

Глава 21

Обалдеть и не встать! Я поднялся на трибуну к ректору, пожал руку. И еще одну. И еще. Коллеги тоже вылезли из-за парт первого ряда, начали поздравлять. Аплодисменты все не стихали и не стихали. Секунд десять, наверное. После Боброва, подняв руки и призвав к тишине, на трибуну вышел Россолимо и выдал такую комплиментарную речь, что патока полилась изо всех щелей. Вспомнил мне всё. Зеленку, стрептоцид, суп Моро, схему реанимационных мероприятий, скорую… Мне даже захотелось проверить, не появилось ли у меня свечение вокруг головы, а то мало ли что…
– А операции! – Он потряс несколькими журналами, которые принес с собой. – Новый метод резекции кишечника, операция на сердце. Кто может из вас похвастать, что работал с миокардом? Четыре полноценные научные публикации в ведущих медицинских журналах. Всего за полгода. «Ланцет»! «Дойчес Эрцтеблатт»! Это, господа, уже европейский уровень!
После таких восторженных аттестаций меня попросили сказать речь.
– Вы, батенька, теперь самый молодой экстраординарный профессор в истории университета, – пробасил ректор. – Каково вам?
Очень я хотел сказать пару ласковых «Некрасовым». Как выкинули меня с кафедры, как отчисляли студентов (взять того же Винокурова-младшего)… Но придется говорить приятные банальности.
– Хочу выразить благодарность всем медицинским работникам за их труд и преданность профессии. Наша работа – это не только спасение жизней, но и помощь людям в сохранении здоровья. Необходимо всегда помнить об этом. – Я посмотрел на столпившуюся вузовскую профессуру. – Особую признательность хочу выразить руководителям нашей альма-матер. Благодаря вам мы можем обмениваться опытом и знаниями, узнавать о новых технологиях и методах лечения. Именно в университете начался мой научный путь под руководством профессора Талля.
Народ оживился, даже раздался выкрик с галерки:
– А что там с его архивом? Какую панацею нам дальше ждать?
– Боюсь, вы немного переоцениваете значение архива, там указаны, так сказать, магистральные направления, но «крутить колеса» приходится нам в «Русском медике». Если не верите, можете заглянуть в клиническую лабораторию. Там как раз именно сейчас идут сложные исследования лекарства, которое, надеюсь, будет эффективно действовать против подавляющего большинства существующих бактерий. Но эти опыты, увы, пока нельзя назвать успешными.
Надо себе потолще слой соломки подстелить. На случай открытия пенициллина. Не архивом Талля единым, так сказать…
Я почесал затылок. Ладно, речь произнес, надо проставиться теперь. Не будет фуршета – не поймут. Ресторан какой-нибудь? «Славянский базар»? «Яр» или «Стрельна» с цыганами? Приглашения всем присутствующим пришлю, это само собой. Потом подумаю. Все равно не сегодня, такие вещи надо готовить загодя.

* * *

Сложилось впечатление, что о моем назначении знали все, кроме меня. На станции собрался самый натуральный несанкционированный митинг. С возложением цветов и раздачей алкогольных напитков. Я такую фигню на работе не приветствую, потому что очень быстро теряется контроль. Смотришь – и уже любое мало-мальски значимое событие превращается в гулянку с песняком. Вот вы только дернули по соточке, не успел отвернуться, а уже откуда-то появляется гармонист, а бухгалтерия всем составом отплясывает «Барыню» на столе. Со всем сопутствующим панибратством и падением начальственного авторитета. И потом начинается: «Саныч, мне до получки червонец одолжи…». А червонцы нынче золотые пошли – в стране идет денежная реформа, так и разориться можно.
Но сегодня – ладно. Потерплю немного. Насчет самого молодого профессора, это Некрасов, наверное, загнул. Должны быть в истории универа персоны и помоложе. Могли бы, конечно, дать звание почетного доктора. Не путать с почетным профессором, которого присваивают после четверти века службы в качестве намека, что пора бы и мемуары начинать писать. А вот доктор – самое оно, вообще ни к чему не обязывает. Но за экстраординарным профессором стоят еще и две тысячи в год. За эти деньги можно трех лаборантов нанять. Или двух. А я за это – пару лекций. Или показательных операций.
Подошел с поздравлениями Моровский, начал рассказывать, как благосклонно к нему отнеслась судьба, дав возможность работать рядом со мной. И прочие приятные уху, но совершенно бесполезные любезности. Осторожно намекнул, что мое «профессорство» одобрено на самом «верху». И даже пролоббировано.
– Вацлав Адамович, сегодня видел у Боброва вашу статью об операции на сердце… – Вопрос моих «долгов» мне был неприятен, и я решил поменять тему.
– Да, вы сами визировали текст перед отправкой…
– Помню, было. Но почему у нас нет этого журнала?
– Как это нет? – удивился поляк. – Получен неделю назад, подшит, папка в вашем кабинете. Я вам докладывал… В клиническую библиотеку копия также куплена. Уже расписана на две недели вперед.
– Заработался совсем. Спасибо, Вацлав Адамович.
Ну все, пора пить пирацетам, память улучшать. Хотя его нет, наверное. Ну тогда ехать отдыхать от этого бесконечного дурдома. Теперь я смутно припоминаю, что Моровский мне и журнал показывал, и даже папку с публикациями, которые он аккуратно подшивает, вспомнил.
Наступил момент обязательного фотографирования для летописи «Русского медика». Виктория Августовна, наш штатный фотограф, с новеньким аппаратом наперевес дала сигнал. Выстраивает вокруг виновника торжества слегка поддатый народ по одному ей известному алгоритму, перегоняя участников с места на место. Стоп, не понял, а что это за ассистент появился? Я такого на работу не принимал. У меня пиар-служба состоит из одной девицы Талль на ноль целых одну десятую ставки.
– Кто это? – поинтересовался я, когда Вика вдруг заняла свое место в строю. Рядом со мной, естественно.
– Так приезжал вместе с Гиляровским, фотограф, Матвей.
Точно, та же прическа в стиле «мне парик не нужен»: волосы висят по плечам, усики подкручены… Творческая личность, короче. Но не господин Какеготам, не Матвей Батькович, а просто по имени? Червячок подозрительности и ревности грызнул мое сознание. Так, на мгновение буквально. А дальше пришлось держать улыбку и пытаться не сдвинуться с места: скорость переноса действительности на фотопластинку все еще далека от желаемой.
Кстати, господин Матвей прибыл к нам не просто так. Его притащил в качестве сопровождающего сам дядя Гиляй. Решил домучить меня расспросами. Шутка, конечно. Беседовать с Гиляровским – одно удовольствие. Глыба, а не человек. И лишнее упоминание в прессе нам не помешает. Больше вызовов – шире денежный поток. Как-то так. И я старательно улыбался в объектив и без устали пытался объяснить, чем мы здесь занимаемся, таким образом, чтобы понятно было всем без исключения.
Кстати, о моем неожиданном профессорстве Владимир Алексеевич не знал. По крайней мере удивился очень натурально. И поздравлял искренне.
Короче, убил я на это дело больше часа. Вышел провожать гостей и выявил, что праздник уже перетек в конференц-зал, откуда доносились здравицы в честь отсутствующего виновника торжества. Мы с журналистом тоже пили коньяк. Исключительно для улучшения коммуникации. По крайней мере, внедрять новые медицинские технологии я не пытался.
А вот и Чириков в отрыве от коллектива ждет ценных указаний.
– Очень хорошо, Федор Ильич, что я вас встретил. Не пришлось искать. Разгоняйте этот вертеп. Нечего разлагать работающую смену. Пять минут – и вокруг тишина и сплошь рабочая атмосфера.
– Сейчас сделаю.

* * *

Специалист по оформлению привилегий Яков Маргаров отработал каждую затраченную на него копейку. Бумаги подготовил быстро и вроде как без ошибок. Формулировку придумал универсальную: «сосуд любой формы, изготавливаемый из гибкого материала, с герметично закрывающей его крышкой». Короче, чтобы ни одна зараза не смогла повторить, не заплатив. Рассказал об искусстве формулировок. Вон, на швейную машинку – любая хрень с иглой, у которой ушко внизу. И все. Работает.
Оказалось, что прототип грелки все же имелся. Британцы лет двадцать назад использовали какую-то бутылку для горячей воды из индийской резины. Что это такое, армянин не знал. Главное, что патента на это дело никто не догадался получить. И «Русский медик» – самый первый в очереди. И единственный. Ну и все, раз заявка есть, можно и аптекаря окучивать.
Роман Романович встречал меня по высшему разряду. Наверняка у порога ждал с той самой секунды, как я по телефону ему сказал, что выезжаю. Ковровой дорожки только не хватало. Не успели мы в кабинет зайти, как уже на стол начали выставлять всякие вкусняшки, появился кофейник, из которого благоухало сбивающим с ног ароматом свежесваренного кофе. Ждал. Надеется. Что же, постараюсь не разочаровать. Деловые партнеры мы или так, покурить вышли?
– Вот, Евгений Александрович, кофеек, как вы любите, – предложил он сразу.
– Не откажусь.
И мы испили кофею, не заводя никаких деловых разговоров. Погоду обсудили, про измерение артериального давления он любопытный случай рассказал – когда начали просить специальную манжету для коня. И только легкая неусидчивость, будто у Келера появился синдром беспокойных ног, выдавала нетерпение моего визави.
– Не будем терять время, – сказал я, отставляя чашку из тончайшего фарфора.
– Да, – ответил Келер, пытаясь заглушить этим вздох облегчения.
– Вот, извольте. – Я вытащил из портфеля эскизное изображение грелки. – Изготавливается из резины, можно разной формы. Наливаем горячую воду или, наоборот, лед насыпаем. Крышку завинчиваем плотно для герметичности. Все.
– Прекрасно, Евгений Александрович! Как всегда, у вас – гениально, не побоюсь этого слова! Я… со своей стороны… заказ сейчас разместим…
В глазах у него явно мелькали числа, все увеличивающиеся: аптекарь начал прикидывать на ходу затраты на интенсивную рекламную кампанию, себестоимость, доставку, объем неснижаемых складских остатков и еще что-то узкоспециальное.
– Ваш вердикт? – решил я прервать сеанс прикладной арифметики.
– Заказ размещу сегодня же. Десять тысяч штук для начала. Неделя, от силы полторы – на изготовление. Цену… потом калькуляцию проведем, Евгений Александрович… После подсчета затрат…
Очнулся, торгаш проклятый. Сейчас начнет плакать, какой он бедный и несчастный. Пришлось опередить.
– Два пятиалтынных с изделия, господин Келер. Сами понимаете, на меньшее с таким товаром…
– По рукам, Евгений Александрович, спорить не буду!
Быстро он согласился, засранец. Надо было больше требовать. Ничего, он мне «амбушек» за бесплатно наделает. Бонусом. Никуда не денется.

* * *

Новые подстанции открывали с разницей в один день. С оркестром и ленточкой, серебряными ножницами и девочками, вручающими цветы всяким чиновникам из официальных кабинетов, что решили примазаться. Пришлось пригласить, потому что дело с Думой и медицинским комитетом оной сдвинулось, наконец, с мертвой точки. Видать, псарям дали августейшего околоцарского пинка под зад. И не только в бюджет на следующий, девяносто шестой год попали, но и было выделено специальное финансирование на текущий. Отдельной статьей. Знатоки выразили единодушное мнение, что такого не было никогда, и я точно внебрачный сын великого князя.
Сейчас я тону в бумагах: скорую помощь надо отделять от «Русского медика», передавать на баланс материальные ценности, переоформлять документы и прочее. Занятия эти явно придуманы врагом рода человеческого, от чиновной трескотни заведомо воняет серой. Думаю, надо носить с собой бутылочку со святой водой и втихаря обрызгивать этих гадов. Чует мое сердце: будут дымить и корчиться.
Единственное, что скрасило весь этот официоз, визит Лизы на новую подстанцию в Рогожской слободе. Ее мы открывали с колес, всего с одним экипажем и двумя бригадами. Так сказать, на вырост. И тут вдруг кортеж, без предупреждения. Да еще вместе с репортерами.
Все прошло по майскому сценарию: представление княгине врачей, запись в памятной книге. Чириков и тут не подвел, сунул новому главному врачу подстанции Моровскому увесистый том, а тот уже передал княгине. Репортеры ослепили вспышками, Лиза тайком мне улыбнулась.
После официальной части, княгиня попросила сопроводить ее на прогулку:
– Хочу увидеть храм Рождества. – Елизавета Федоровна опустила вуалетку на белой шляпке, я невольно заглянул в вырез декольте платья, затянутого тонкой кисеей. Открытые руки, пышные оборки на плечах… И шикарное многослойное ожерелье из жемчуга вокруг точеной шейки. Все очень прилично, элегантно, в церковь не могут не пустить!
Я тайком кивнул Жигану, тот убежал вперед, а мы медленным шагом пошли в сторону Рогожского кладбища.
– Уместно ли посещать великой княгине раскольническую церковь? – тихо поинтересовался я.
– Алтари опечатаны, – пожала плечами Лиза. – Морозов и Рябушинский готовы сделать крупные пожертвования городу, если будут даны послабления старообрядцам. Сергей Александрович посчитал, что мой визит в храм может быть первым шагом в деле примирения власти и архиепископа Савватия. Возможно, его даже пригласят на коронацию.
– Это вызовет гнев православной церкви.
– У города образовался большой дефицит средств, – тихо произнесла княгиня. – Больше ста тысяч рублей. А Зимний дворец пока никаких ассигнований не делает, бюджет коронации так до сих пор и не определен.
То есть Николая еще не помазали, а Москва уже кругом должна. Отлично Питер устроился. А потом еще говорят, что Первопрестольная пьет все соки из страны.
Мы подошли к церкви, тут уже маячил Жиган и высокий седой священник в черном.
– Протопоп Никодим, – назвался батюшка, провел старческой рукой по длинной окладистой бороде.
Я представил княгиню, потом сообщил, кто я и зачем мы тут.
– Что же… Смотрите, можете и свечку поставить, ваше высочество, – пожал плечами Никодим.
Перед нами открылись двери церкви, мы вошли в храм. Тут было темно, только возле нескольких образов горели лампадки. Алтарь и правда был опечатан, в воздухе чувствовался запах ладана. Может, они тут как-то тайком служат?
Эту мысль я и озвучил Лизе.
– Полиция бы сразу доложила, – покачала головой княгиня, подошла к одной из икон. – Смотрите, Евгений Александрович! Какая тут древняя роспись! Говорят, в двенадцатом году храм разграбили французы и на иконах есть следы сабельных ударов.
Мы обошли всю церковь, но следов лягушатников так и не нашли. Наверное, испорченные иконы были убраны.
Уже в приделе состоялось объяснение. Елизавета сообщила мне, что в первую неделю августа планируется поездка всей великокняжеской семьи на воды в Пятигорск. И если бы я мог составить компанию…
– Сергей Александрович тоже едет? – удивился я.
– Нет, – покачала головой Лиза. – Он останется в столице, будет готовить город к коронации.
– До нее еще долго.
Я видел, что разговор княгине дается трудно, она краснела и мяла веер.
– Тем не менее. Еду я, слуги, Маша, Дима и няни.
После осторожных расспросов я уяснил для себя несколько вещей. Во-первых, в семье московских Романовых воспитываются двое детей великого князя Павла Александровича – Мария и Дмитрий. Сам князь служит на Кавказе. Он – вдовец, находится то ли в опале, то ли в каких-то сложных взаимоотношениях с царской семьей. Во-вторых, поездка пройдет на курьерском поезде Москва – Владикавказ до Минеральных Вод, где вагоны перецепят до Пятигорска. Там у московских Романовых есть собственный дом.
– Пара недель, может быть, месяц, – обозначила сроки Елизавета. – Ваша работа позволит взять отпуск?
– Работа не волк, в лес не убежит, – грустно пошутил я. – Осенью мне нужно ехать в Германию. Пришло приглашение на конгресс немецких естествоиспытателей и врачей.
– Берлин?
– Да, в столице.
– И будет доклад? – заинтересовалась княгиня. – О чем?
– О методах реанимации, – кивнул я.
Про то, что Рентген сделает свой первый аппарат лучевого исследования внутренних органов, говорить не стал. Может статься, что Вильгельм Конрад еще даже и не приступал к экспериментам с катодными трубками, и что там у него было в машинке…
– Впрочем, окончательного подтверждения от немцев пока нет, а мне надо еще получить заграничный паспорт.
– С этим затруднений не будет, – быстро пообещала Лиза. – Я попрошу супруга все ускорить.
Княгиня осеклась, опять покраснела. Да, все это звучало двусмысленно. Тем более что за паспортом и дворника послать можно. Надо было заканчивать тему.
– Нас уже ждут. К первому августа постараюсь передать все дела и буду… в полном вашем распоряжении!
Лиза благодарно сжала мою ладонь своей.

Глава 22

«19-ГО IЮЛЯ, ПЕТЕРБУРГЪ. 18-го iюля вечеромъ Императрица Марiя Ѳеодоровна отбыла в Данiю. До Кронштадта Императрицу Марiю Ѳеодоровну провожали Государь Императоръ и Государыня Императрица Александра Ѳеодоровна.
КОНСТАНТИНОПОЛЬ. Въ Алеппо появилась холера.
ШАНХАЙ. Изъ Фучио-Ку-Шенгъ телеграфируютъ, что туземное населенiе произвело избiенiе христiанъ: въ числѣ прочихъ убито пять иностранокъ.
ПАРИЖЪ. Въ Дуэ анархистъ тяжело ранилъ изъ револьвера директора угольныхъ копей. Злодѣй хотелъ бросить в толпу динамитный зарядъ, но послѣдовалъ взрывъ, которымъ убило анархиста наповалъ и легко ранило нѣсколько человѣкъ.
ПЕТЕРБУРГЪ. „Новому Времени“ телеграфируютъ изъ Владивостока: „Соединенныя эскадры въ Тихомъ Океанѣ постепенно сокращаются. Всѣ недоразумѣнiя считаются улаженными окончательно. Въ Японiи намѣчается сильное движенiе въ пользу прочнаго союза съ Россiей. Среди правительственныхъ сферъ и печати нарождается сознанiе, что истинный вѣроломный и постоянный врагъ японской державы – Англiя“».

– Нет, вы посмотрите на это!
Я отложил утренние газеты, пожал руку ворвавшемуся в кабинет Боброву. Тот держал в руках лист «Копейки», которую мы не выписывали. Из-за ее желтизны.
Вторая половина июля ознаменовалась началом крупного скандала. Неделей раньше вышел журнал «Терапевтический архив», в котором опубликовали статью лейб-акушера Отто про воротник… нет, не Шанца, а Отто, и вот уже питерские газеты пронюхали, что патент на фиксатор шейного отдела получило еще полгода назад московское товарищество господина Баталова.
«Бомба» взорвалась знатная. Ко мне сразу потянулись университетские коллеги за разъяснениями, а вслед за ними прискакали отечественные папарацци. Финалом стал звонок с Тверской с просьбой срочно явиться на ковер. Ну что же… Совмещу приятное с полезным. Увижу Лизу, послушаю ее пение на очередном суаре. А заодно расскажу князю, как все вышло с Отто. Кстати, а когда я начал так называть про себя великую княгиню?
Отправился во дворец вечером при всем параде. Разумеется, взяв с собой бумаги на патент, журнал и газеты. Все в специальной папочке для удобства изучения. Так сказать, в исторической последовательности.
– …все это не очень удачно, – сморщился, словно лимон, великий князь после просмотра папки. – Сейчас решается вопрос о выделении дополнительных средств в бюджет города на коронацию в мае. А тут такой скандал!
– Господин Отто сам виноват в сложившейся ситуации. – Я посмотрел на торчавшего рядом и греющего уши лакея, князь движением руки отослал его прочь.
– Он уже написал прошение об отставке. – Сергей Александрович тяжело вздохнул. – Как сообщают мои люди во дворце, Аликс сильно кричала на Отто.
– Императрица беременна, – пожал плечами я. – Ее чувства можно понять. В такой момент дать повод для скандала…
– Мы все надеемся, что будет наследник. – Князь встал, прошелся по бильярдной.
Сергей Александрович предпочитал решать все важные вопросы за игрой, когда можно подумать, походить вокруг стола. Надо сказать, не самая плохая привычка. И уж точно получше, чем принимать в рабочем кабинете, я начальник – ты дурак.
– Вся империя надеется, – поддакнул я. – Коронационные торжества в Кремле. А народные гуляния где? Кстати, раздачи подарков разве не будет?
– Кажется, на Ходынском поле. – Губернатор ударил по шару, тот залетел в лузу. – Как в прошлую коронацию. Да и в пятьдесят шестом там были гуляния. Но это дело обер-полицмейстера.
Я скрипнул зубами. Какой из себя Власовский глава полиции города, я уже имел возможность убедиться. Слишком мягкий, слишком «чего изволите». Хочет всем угодить. Будут перекладывать ответственность с Министерством Двора, что занимается коронацией, друг на друга, а в результате куча людей передавится. Придется и тут заниматься вопросом самому. Для начала съезжу-ка я на эту Ходынку, посмотрю, что там да как.
В этом задумчивом настроении я заявился на суаре к княгине. Лиза сразу просекла мое состояние, поинтересовалась, почему в такой замечательный, солнечный день у меня на челе непонятные тучки.
– Просто много забот с утра, – честно признался я. Мы сели в гостиной в ожидании прихода гостей, слуги подали кофе с кремовыми пирожными. – Но как увидел вас, то настроение сразу изменилось к лучшему!
– Может быть, наедине будем на… «ты»? – Лиза отпила из чашки, покачала гущу на дне. Было забавно, как этот переход на «ты» перекликался с тем, что я устроил с Викторией зимой. Тогда это было необходимостью, мы вместе работали. Но и сейчас у нас с княгиней есть «общий проект».
– Я не против. Но что скажут слуги? Наверняка они подслушивают.
– Что ты! – протестующе покачала головой княгиня. – У нас служат только самые верные и проверенные. Сам понимаешь, по-другому быть и не может. Сейчас я познакомлю тебя с дворецким.
Лиза позвонила в колокольчик, мигом появился лакей, а вслед за ним – низенький, плотный «боровичок» с пушистыми бакенбардами и лысиной на голове.
– Фома Аникеевич, – княгиня указал на меня веером, – Евгений Александрович не только отныне наш врач, но и друг семьи.
Последнее она выделила голосом. Дворецкий, бросив на меня быстрый, внимательный взгляд, поклонился.
– Для господина Баталова двери нашего дома всегда открыты. Даже если мы не принимаем.
– Я понял, ваше высочество.
Дворецкий мигнул лакеям, те быстро поменяли нам чашки с кофе, сообщил, что гости уже начинают собираться. Что же… Пора становиться другом семьи на деле. То есть знакомиться с окружением княгини и князя.

* * *

Странно, но я никогда в этом времени на Ходынском поле не был. А ведь недалеко совсем, почти в самом начале Питерской, в районе метро «Динамо», в сторону Боткинской больницы. Из всего перечисленного есть только шоссе и Петровский парк с одноименным дворцом. Ну и ипподром на месте, как без него. Так значилось на карте Москвы.
На Тверской я позвал извозчика.
– Куда, барин, изволите? – спросил меня «таксист».
– На Ходынское поле. Там подождать – и на Большую Молчановку.
– Рупь! – почесав бороду, огласил вердикт водитель рыжей кобылы. Это было дорого, но с учетом ожидания…
– Поехали.
Я забрался в пролетку и начал медитировать под стук копыт по мостовой. За Белорусским вокзалом, который сейчас Брестский, пейзаж и вовсе стал пасторальным. Ни тебе Беговой улицы, ни стадиона «Динамо». Почти деревня пошла.
– Вот, барин, тута, – показал извозчик. – Ходынское поле, стало быть. Тут, значится, гуляния были в восемьдесят третьем годе. Разобрали потом все, только выставка осталась.
Я спрыгнул с коляски и пошел на поле, в сторону деревянного храма Сергия Радонежского. Да уж, тоска и запустение. На поле – ямы и канавы. Все густо поросло нестриженой травой, по причине летней жары знатно посеревшей от пыли. Что же, брюки придется в стирку отдавать. Так не мне же их руками тереть!
То, что извозчик назвал выставкой, наверное, было главным павильоном. Огромное здание! Оно сейчас справа от поля. Странно, что ничего не читал о нем. Если сегодня стоит, то что с ним за год может случиться?
Ладно, ямы от фундаментов, колдобины, трава некошеная. Это все за пару-тройку дней можно выровнять и привести в порядок. Но где тот гигантский ров, из которого через полгода еле выбрался Гиляровский? В упор не вижу. Может, это там, где солдатики стоят? У них вроде летние лагеря здесь. Я дошел почти до водокачки в дальнем конце поля – и следа нет. Но ведь народ, как писали, шел со стороны Ваганьково и скапливался во рву. А сейчас и представить невозможно, чтобы сюда таким образом подойти можно. Странное это дело. Надо еще у Власовского спросить, благо он регулярно заглядывал в салон княгини. Поводов для любопытства у меня скопилось чуть более чем достаточно.

* * *

Хотел новые подстанции? Как и во все времена, инициатива имеет инициатора. Понадеялся, что будет все, как и при открытии скорой: и на стажировку врачей время будет, и пообтереться успеют. И докторов взяли четыре человека – вменяемых, грамотных, готовых если не землю рыть, то по крайней мере работать на совесть.
И тут началось. Первая ласточка пролетела ровно на следующий день после знаменательного визита великой княгини. У отца вновь принятого на работу доктора Азарова случился удар. Получив телеграмму, любящий сын предупредил начальство, то есть меня, и сел на ближайший поезд в сторону Смоленска. Там еще полями и лесами до Рославля. Когда вернется – неведомо.
Буквально в тот же день, только вечером, врач Саленко попал на выезде под лошадь и сломал себе голень. В двух местах. Животное не пострадало. Зато я… Придется наплевать на гордость и до найма новых кадров покататься в карете, потому что имеющимися силами даже на график «сутки через сутки» народу не хватает. Я растряс средний персонал и организовал парочку фельдшерских бригад. И даже был согласен разрешить Виктории Августовне поехать на вызов, но оказалось, что опоздал. Перегорел у Вики запал. Насмотревшись и наслушавшись о прелестях оказания медицинской помощи на местах, она решила, что выездная работа – это не ее. Лучше уж в стационаре, на всем готовом работать.
Так что я теперь и швец, и жнец, и на дуде игрец. Главный врач скорой, оперирующий хирург и вдобавок ко всему – член выездной бригады. Весело…

* * *

Наверное, из желания прогнуться перед начальством фельдшера мне дали самого здоровенного – Урхо Пеккалу. Чтобы в случае чего мог носилки под мышку взять и отнести вместе с больным куда надо. А в другой руке – доктора, а то вдруг ноги промочит. Впрочем, в герои анекдотов про горячих прибалтийских парней Урхо не годился: и на подъем оказался скор, и поболтать горазд. Да и акцент у него был – разве что придраться сильно. Какие-нибудь вологжане, не говоря уж о поморах, гораздо непонятнее выражаются.
Первым делом он подошел ко мне с докладом: оборудование в целости, лекарств достаточно, колеса на месте, лошадь подкована, здорова. Такому и списочек действий по порядку не нужен, и так все знает и ничего не пропустит.
– А когда будут эти самые дыхательные мешки? – полюбопытствовал фельдшер.
– Пока задержка. Возможно, в следующем месяце.
Когда Келер рассказывал о грядущей через неделю пробной партии грелок, он, наверное, кроме как о деньгах ни о чем не думал. Выяснилось, что резиновое производство не так просто, как хотелось бы. Мои эскизные наброски, которых было достаточно для юриста, оказались совершенно непригодны для производственников. Нужны нормальные чертежи, к которым неплохо приложить технологию изготовления. Литьевые штамповочные формы, а их для крупной партии не один десяток понадобится, надо не только сделать, но и отполировать…
Но самая большая засада – не это. Нет толкового материала для горловины и пробки. Вообще. Нигде в природе. Самое подходящее – эбонит, который начинает размягчаться в горячей воде. Хотя вроде есть более тугоплавкие виды, обещали поискать. Деревянные пробки – тоже не выход, будут гнить и разбухать. Делать из бронзы? Так это только для VIP-моделей, сильно дороже получается. Перепробовали массу чего, но везде был затык. Но пусть об этом голова болит у производственников. Не может такого быть, чтобы в конце девятнадцатого века, в наше время торжества науки и прогресса, не нашлось пустяковой пробки!
Чирикова встретил: с супругой, нарядные, в гости идут куда-то. Директор подошел, спросил, нет ли каких распоряжений.
– Распоряжений нет. Анекдот вспомнил. У доктора засорились трубы. Он бегом к дворнику: «Давай, любезный, помогай». – «Никак не могу, барин, видишь, на крестины иду, переоделся в выходное». Доктор обиделся, мол, когда тебе худо было, я все отложил, пришел. Дворник вздохнул, пошел смотреть. Стоит в начищенных сапогах, белой рубахе. Вытащил из кармана порошок, высыпал, говорит: «Вот, наблюдайте теперь, если до утра легче не станет, вызывайте опять».
Давно я не видел Федора Ильича таким веселым. Ему пришлось даже платок достать из кармана, слезу вытереть.
Пока вызова не было, пошел в кабинет, почту посмотреть. Бесконечное занятие, натуральный сизифов труд! А ведь мне в основном попадает только меня касающееся, очень много Должиков фильтрует. Правда, Егор взял пару дней выходных, пообещав разобраться во всех завалах после. Но даже вчерашнюю кучу, в которой только адресованные лично мне письма, я еще не разбирал. Займусь, пока время есть.
И сразу прямо праздник: на самом верху кучи лежало письмо от Романовского – он своих отвез, возвращается назад. Вот и славно! Пора запускать проект «Сифилис». А то уже и вдова Бестужева из Киева вернулась, писала, что результат есть, но пока говорить рано: прошел только первый этап, нужны очередные процедуры. Но новых проявлений болезни нет, и это радует. Впрочем, времени прошло мало. Посетить бы с визитом, да цейтнот. Написал записочку с пожеланиями всякого разного хорошего. Плюс много обещаний явиться. От обещал никто не обнищал, правильно?
Главный вопрос был: где открывать больницу? Как ни странно, не от меня зависит. Согласится Дмитрий Леонидович на переезд – тогда в Москве. Нет – в Питере. Если он от Склифосовского уйдет, тот будет ругаться, и очень сильно. Но я переживу. Кстати, скоро ехать на второй этап операции Манассеину. Пока у него там все тьфу-тьфу-тьфу, от дырки на брюшной стенке страдает, но умеренно. И аппетит появился. У меня веры в чудо нет, я таких пациентов видел много, полное выздоровление – не самый частый исход. Но пара лишних лет жизни, а то и больше, случается. Хотя нет сейчас ни химии, ни лучевой терапии. Что загадывать? Доживем – увидим.
И второе письмо тоже в плюс пошло. Наконец-то нормальное коммерческое предложение по стрептоциду и зеленке. От бельгийцев. И единоразовый платеж неплохой, и роялти тоже относительно честные. Поставил пометку для секретаря, чтобы пригласил на переговоры.
Ого, нежданчик! Этот почерк я знаю. Один из двух самых знаменитых врачебных почерков в этой стране. И если Миша Булгаков еще, наверное, писать не умеет, то Антон Павлович Чехов – вполне. От классиков литературы посланий я еще не получал, да и очно ни с кем не знаком.
Слегка трясущимися руками я вскрыл конверт и достал письмо. «Уважаемый Евгений Александрович», ну и дальше извинения за беспокойство, сдача источника (Николай Васильевич Склифосовский был столь любезен), просьба о приеме для обсуждения возможности лечения стрептоцидом.
Ох, дорогой мой Антон Павлович! Да я бы с радостью, причем совершенно даром, но… Ни стрептоцид, ни грядущий пенициллин проблему туберкулеза не решат никак. Микобактерия хитра и осторожна, чуть что – инкапсулируется, и ее даже кислота не берет в таком состоянии, а на антибиотики она и вовсе реагирует не очень. Нет у меня ни рифампицина, ни даже стрептомицина в планах. Не знаю я, как их делают и из чего. Может, после нас кто поумнее найдется. Но встретиться надо. И я отложил письмо в сторону, намереваясь ответить в ближайшее время.
– На вызов, Евгений Александрович! – закричал с улицы в открытое окно мой фельдшер.
Я слышал звонок бригады, но как-то пропустил мимо ушей.
– Далеко хоть?
– Петровский бульвар, дом Хатунцевой.
– Сейчас поедем.
Не далеко и не близко, в районе Сретенской полицейской части. Километра три. На лошадке минут за пятнадцать-двадцать доедем.
Сретенка и прилегающие районы сейчас – ни разу не фешенебельные: ночлежки, дешевые номера, бордели, от буквально копеечных до неимоверно дорогих. Наши клиенты, короче. На втором месте после Хитровки, пожалуй. Ездим часто.
Приехали. Даже снаружи дорого-богато. Городовой стоит неподалеку, бдит. А как же, бордель не из дешевых, нищие студенты в такие не ходят. За такой красивой дверью рублей по пять за визит берут, а то и больше. И публика соответствующая.
Открыл швейцар, который здесь и за вышибалу, наверное. Поменьше моего чухонца, но не очень.
– Прошу, – пробасил он и распахнул дверь пошире.
Внутри тихо и спокойно, никаких полуголых девиц и пьяных компаний. Нет, что бордель, сразу понятно: и шторы бархатные красные, и шнуры на них золотые, и лепнина с позолотой, и картинки фривольные на стенах. А главное – запах какой-то специфический.
Впрочем, раздумывать о природе бордельного аромата мне не дали: выскочила умеренно встревоженная дама лет сорока пяти, в закрытом синем шелковом платье и с единственной ниткой жемчуга на шее. Что примечательно, на пальцах ни колец, ни перстней.
– Прошу за мной, – без лишних прелюдий сказала она и, не оглядываясь, пошла по лестнице на второй этаж.
– Носилки брать? – спросил Урхо, явно чувствующий себя здесь не в своей тарелке, а потому постоянно озирающийся по сторонам.
– Зачем? Сейчас все узнаем.
Мы пошли за провожатой, которая уверенно открыла дверь по левой стороне. Ого, комната метров двадцать пять, не меньше. Кровать в стиле «сексодром», шелковое белье, зеркала во весь рост, тяжелые шторы на окнах, такие же, как и внизу.
Наш клиент лежал на кровати. Пожилой, точно за шестьдесят. Волосы седые, лысина была скрыта зачесанными с затылка прядями, сейчас несколько растрепанными. Из одежды – один носок на подвязке. Но пах слегка прикрыт простыней.
– И зачем нас вызывали? – поинтересовался я, оттянув верхнее веко и посмотрев на ожидаемо расширенный зрачок. – Он остывать скоро начнет.
– Так когда звонили, живой был, – ответила дама. – Девочка прибежала, говорит, в судорогах дергается.
– Он у вас кокаину вынюхал килограмм, наверное, – показал я на припудренные ноздри. – Вот сердце такой гонки и не выдержало. Или барышня его загоняла хлыстом.
Орудие БДСМ-забав лежало рядышком. Ценник тут, может, и вся двадцатка, такие фокусы стоят намного дороже, чем обычный перепихон. Я перевернул труп. Ага, спина исполосована. Какие тут затейники, однако…
– И что же теперь?
– Интересная вы, хозяйка. Первый раз, что ли? Таким делом занимаетесь, а вопросы задаете. Городовой у вас прикормленный, перед дверью торчит. Пусть вызывает своих, в морг отвезут, а там уже будут выяснять, кто он и откуда. Карманы ведь проверили уже? Есть документы?
– Девочку для опроса звать?
– В полиции займутся, – отмахнулся я.

Глава 23

Смерть до прибытия – один из самых козырных вызовов на скорой в будущем, потому что делать ничего не надо, а очередь прошла. Можно спокойно сесть и попить чайку. По старой памяти заехали в Сретенскую полицейскую часть, позвонил оттуда диспетчерам. Пользоваться телефоном в вертепе не захотел. А так – что напрасно подвижной состав гонять туда-назад без толку?
Оказалось, что не напрасно. В Алексеевскую слободу ехать надо, что-то с родильницей случилось. Ох, не люблю я эти акушерские штучки! Не лежит у меня к ним душа. Мне бы по старинке, как привык, полостные операции. Тут я в своей стихии. Как говорится, столько не выпить, чтобы не смог.
Вот я что в хирургии не люблю больше, чем акушерство, так это фигню с сосудами. Смогу, но не хочу. Когда после удаления основной ветви начинается кажущийся бесконечным гемор по мобилизации и выкручиванию мелких ветвей… Как вспомнишь, так и вздрогнешь. Да и нет даже завалящего гепарина, и исследовать систему свертываемости крови можно только во сне. Или в мечтах. Так что заниматься сейчас венами нижних конечностей просто не хочу. В ближайшие лет десять, или даже больше, ничего такого в нашей больнице не будет. Разве что кто из последователей решит этим заняться самостоятельно.
Алексеевская слобода – место жительства купчин средней руки, героев пьес Островского и книг Ивана Шмелева. Встречал нас приказчик – лет пятидесяти, среднего роста, с совершенно обычной внешностью, в полотняной поддевке и в сапогах в гармошку. На такого посмотришь – и забудешь сразу. Но не мельтешил, не лебезил. Поздоровался, причем кивком обычным, сказал: «Идите за мной».
Следующим этапом оказался хозяин. Внешне – родной брат приказчику, типаж совсем не тот, что в «Славянском базаре», куражась, мажут официантов горчицей. Он, может, в ресторане ни разу в жизни и не был. Впрочем, и от этого мы ничего не узнали. Махнул рукой, мол, у баб что-то там случилось. И нас повела на женскую половину дама, лица которой мы не видели, только сгорбленную спину. И лишь через пару проходных комнат мы узнали, зачем мы здесь.
– Грудница у невестки, – коротко сообщила ожидавшая нас пожилая женщина в темно-зеленом платье с неимоверно широкой юбкой и накинутой сверху цветастой шалью. – Криком кричит, охрипла уж совсем.
Родильница и не кричала уже, только стонала. Запах гноя крепко укоренился в воздухе. Чует мое сердце, сейчас вернемся на станцию, но уже с больной.
Я протер руки спиртом и послал фельдшера ставить термометр, измерять давление.
– Окна откройте, пожалуйста, – попросил я. – И показывайте, что тут у вас.
Да уж… Сама родильница соответствовала купеческим стандартам красоты на все сто. Самых худощавых из них потом выразительно изображал художник Кустодиев. Грудь у нее тоже была соответствующих размеров – натуральный доильный аппарат. После родов, вполне естественно, увеличилась. А так как воспалилась, то масштабы были совсем уж гигантскими. Тут сцеживать даже пытаться не стоит, под это дело надо человека три с очень крепкими руками. Это по нижней планке. Так что застой, закупорка протоков, воспаление, сначала простое, потом гнойное. Это еще повезло, что только одна железа, левая, правая в более-менее пристойном состоянии.
– Тридцать девять и две, – доложил Пеккала данные термометрии.
– А что думать? Грузим на носилки, в больницу поедем. Операцию делать надо.
– Куда? – спросила хозяйка.
Судя по скудности эмоций, вряд ли невестка была ее любимицей. Или устала уже.
– К нам, на Большую Молчановку. Можете привезти ей вещи потом, чтобы переодеться. И желательно кого-нибудь, чтобы сцеживаться помогал, тоже пусть приходит. С сильными руками.
– А как же Сонечка? Дитятко мое? – наконец-то подала голос больная. Даже стонать перестала. – Я без нее никуда! Дома останусь!
– Помрешь, дура! – заткнула излияния чувств свекровь. – Кормилицу найдем.
Молодец, хорошо у нее получилось. Уважаю настоящего мастера. Хотя в таком состоянии… Я бы пока ставок на благоприятный исход не делал. Гнойное воспаление, интоксикация, сепсис… И антибиотиков у нас все еще нет. Дело с плесенями идет ни шатко ни валко, продуктивного варианта мы так пока и не нашли, зато завели на заднем дворе «звероферму», дабы заражать кроликов разной бякой и пробовать, пробовать одурения разные штаммы. По фэншую полагается потом тестировать на обезьянках, но где мы их тут возьмем?
– Давление?
– Сто на пятьдесят.
– Давай носилки, поехали.

* * *

Еще и оперировать пришлось в одну пару рук, так как первая бригада умчалась на вызов, а Моровского нет – осваивает новую подстанцию. Поколебавшись, позвал за операционную сестру Вику – она уже вполне неплохо справлялась, но опыт надо и дальше нарабатывать. Тут набор инструментов минимальный понадобится, в крайнем случае и пальцем покажу, что надо.
– Выживет? – коротко поинтересовалась Талль, когда мы усыпили родильницу.
– Прогноз не очень благоприятный, – вздохнул я. – Гнойное воспаление. Видишь, дамочка в теле, это тоже не совсем хорошо, болезни есть куда ползти. Хотя молодая, организм сильный… Может, и выкарабкается.
Сделал разрезы, поставил дренажи. Вытекло, конечно, немало. Стрептоциду не пожалел, что называется, с горкой сыпанул. А дальше посмотрим.
– Значит, тебе нравятся крупные женщины? – Вика лукаво взглянула на меня из-под маски.
Я тоже посмотрел на девушку, на ее фигуру. Мне кажется, или Талль слегка так раздалась… вширь? Особенно в районе бедер и чуть повыше. Нет, талия еще есть… Тут меня прошиб пот.
– У тебя… случаем нет задержки?
Конечно, в постели я был максимально аккуратен, но после любовных игр никогда нельзя быть на все сто процентов быть уверенным в итоговом результате. Бывает, что этот итог может сильно удивить.
– Что это вы, доктор, мокрый весь? – засмеялась Вика. – Вам промокнуть пот?
– Промокни, – покивал я. – Так что там насчет моего вопроса?
– Задержек нет, есть любовь к сайкам и ватрушкам, что делает наша повариха. – Талль вздохнула, промокнула мне марлей лоб. – Но ты тоже не расслабляйся.
Вот уж чего я делать точно не буду, так это расслабляться. И так ходишь постоянно по дощечке: слева – водоем с акулами, справа – с крокодилами. А пираньи то и дело выпрыгивают из воды и пытаются в тебя вцепиться.
Больную отвезли в палату, маленькую гнойную операционную начали обрабатывать после процедуры, а я снова пошел в кабинет – почту разбирать. Может, там еще и от графа Толстого письмо лежит? Но, увы, послание было от неизвестного мне господина Карамышева. Написано оно на восьми листах убористым, хоть и вполне разборчивым почерком. Это была песня. Можно издать для студентов как пример жалоб ипохондрика.

«Уважаемый главный врач! Господин Баталов! На вас одна надежда, потому что в газетах пишут, что вы самый лучший специалист. Позвольте изложить свои жалобы. Пишу к вам на первый раз кратко, ибо как-то совсем неслыханно болен. Мало того что целую ночь не спал, но восемь часов кряду, сидя на стуле, дышал совсем плохо. Очень я слаб, и мой доктор г-н Авдеев помогает мне мало. Я бы сказал, что совсем не помогает. Назначает все новые лекарства, хотя, сказать по правде, от старых никакого толку. Кашель у меня усилился и какими-то приступами раз восемь в день почти по часу. Отделения густые. Перед сном и утром после сна очень тяжко». 

Красавец, если он по восемь часов в день кашляет и еще столько же плохо дышит, то когда хоть письма пишет? Доктору Авдееву мои сочувствия, конечно. Так, что там дальше? Мне даже интересно стало. Ставлю на сердце, головные боли и поясницу.

«Мое здоровье до крайности плохо. Просто надоело. Советуют на воды поехать, для воздуха. А в средствах я ограничен. Главным образом, сердце угнетено, и причина этого явления, сколько могу судить, заключается в акте передвижения, которое всегда действует на меня угнетающим образом. Вообще со мной что-то творится. Слова забываю. Хочу сказать „дайте шляпу“ и не могу вспомнить слово. Боюсь, чтоб не кончилось нервным расстройством. И когда пишу, сознаю, что совсем не то слово под перо попало, а настоящего найти не могу. Никогда этого не бывало». 

И это только третий лист! Но все еще нет головных болей!

«Я нахожусь в таком состоянии угнетения, как редко бывало. Приезжайте ко мне и вылечите». 

Гад, про поясницу ничего! Я сам себе проиграл!
Вот она, обратная сторона известности: начинают доставать городские сумасшедшие. И сельские – тоже. Если бы у них на конвертах специальная метка стояла… Так нет, придется вскрывать. Этот про здоровье рассказывает, другие просят материальной помощи, третьи угрожать начинают, четвертые предлагают волшебные изобретения и зелья. А иногда все сразу.
Слабовольно отодвинул в сторону стопку непрочитанных. Положил перед собой то, что подписано «А. П. Чехов». Я даже взял лупу – посмотреть на подпись. Не знаю, что собирался там увидеть… Прямо бери и вставляй в рамочку, вешай над входом в кабинет. Нет, надо же… Сам Чехов! Антон Павлович за свою жизнь столько всего сделал для простых людей – некоторые за десять жизней столько не сделают. Даже если оставить в стороне его литературную и театральную деятельность: бесплатно лечил в Мелихове крестьян, во время холеры работал врачом, обслуживая двадцать пять деревень… И встречусь с ним скоро!

* * *

Уж как зарядило в одно место, так и катаемся. Опять купеческие края. Улочки здесь похожи одна на другую, ничего выдающегося, кроме разве что Большой Алексеевской. Только и счастья – минут за сорок пути можно даже поспать при желании. Кстати, надо разобраться, почему бездельники с Рогожской заставы у себя под боком вызова не обслуживают. Чем они занимаются? Я все простить могу, кроме тех случаев, когда мне работать приходится из-за этого. Так что ждите, ужас, летящий на крыльях ночи, несется к вам. Всех разоблачу!
А вызов совсем не веселый. Встретил нас сам больной, предварительно загнав в будку здоровенного лохматого пса. Какой-то яркий представитель породы «русская дворовая», бабушка которого явно согрешила с кавказцем. Может, и мама тоже.
С первого взгляда я даже не смог определить примерно возраст пациента. Худой, сутулый, невзрачный совершенно. На голове волосы жидкие, бороденка неухоженная, торчит во все стороны. И одежда поношенная до крайней степени, сквозь штанины подштанники просвечивают. Похож на язвенника. И ситуация типичная: наверняка съел чего-то, вот и мучается. Боли в эпигастрии, тошнота, рвота, изжога.
Ничего хорошего, верю. Но что же сразу столько претензий предъявлять? И ехали долго, ему пришлось ждать нас незнамо сколько. И помощь оказать не в состоянии. Извините, гражданин, но язва у вас лет двадцать, судя по вашим рассказам. Вы самостоятельно налупились всякого аптечного барахла, из которого я бы оставил только капли с экстрактом красавки, да и то в гораздо меньшей дозировке. А теперь требуете волшебную таблетку здоровья, чтобы утром проснуться, и опять молодой, красивый и полный сил.
А проклятый докторишка только щупает живот, заставляет показывать язык, интересуется стулом и временем возникновения болей и тошноты. Всякие блестящие штучки типа шпателя и процедура измерения артериального давления на пациента никакого воздействия не оказали.
Начал расспрашивать его о питании. В это время других способов, кроме диетотерапии, почти нет. Никаких блокаторов протонной помпы, препаратов висмута и прочих привычных штучек. Если операция, то только большая, модификации Бильрота под номером один и два. И да, про эндоскопию тоже надо забыть. Как там того открывателя хеликобактер фамилия? Жаров? Миронов? Точно, надо пить таблетки для памяти. Морозов, во!
Простые вопросы из серии «Как и чем питаетесь?» вызвали бурю негодования. Бедный несчастный вдовец не в состоянии нанять кухарку, вынужден питаться из трактира, а тут приезжает какой-то коновал и вместо лечения начинает интересоваться, что у него на обед было!
Короче, до рекомендаций по диете дело не дошло. Нам показали на дверь и вытолкали чуть не взашей. Сопротивляться, конечно, смысла нет. Лучше потерпеть, претензий меньше будет. Впрочем, на меня большей частью могут пожаловаться только главному врачу Баталову.
Не успела за нами закрыться калитка, по двору забегала собака. Первым делом песель бросился на забор.
– Евгений Александрович, я на вызове морфий и этот, как его… то… тонометр оставил, – сказал Пеккала, когда мы подошли к карете.
– Ну иди, забирай.
– Я… собак боюсь.
Вот так – на парня посмотришь, сам испугаешься, а у него вон чего в голове. Пришлось идти, тарабанить в калитку. Тишина. Не считая только лая и царапанья когтями по забору изнутри. И что делать? Лезть через ограду? Ну да, как в том анекдоте: сейчас все брошу и пойду рисовать тебе зайчика.
– Давайте я, – предложил наш кучер. – Делов-то, сейчас кнутом утихомирю пустобреха этого.
– Ага, а порвет, мне тебе потом больничный оплачивать. Езжай на Николоямскую, в Рогожскую полицейскую часть. Привезешь городового, скажи, что хозяин наше имущество не отдает.
Ну вот, двадцать минут позора, и вещички с нами. Неблагодарный пациент начал отговариваться, что, дескать, уснул и не слышал, как мы калитку пытались снести. Хорошо дружить с полицией.

* * *

Устал я на этих вызовах как собака. Хотя нет, про песелей не буду. Как раб на галерах, во. Только и хватило сил раздеться и наскоро помыться. Спать я даже не лег, а просто рухнул на кровать. И сразу провалился в какую-то черноту. Без сновидений, кошмаров – просто меня выключили из розетки. И вроде тут же включили обратно.
Жиган тормошил за плечо:
– Евгений Александрович, просыпайтесь.
– Что случилось?! – Я с трудом разлепил глаза, сел на кровати. – Пожар? Наводнение?
Посмотрел на громко тикающий в углу таймер – удалось всего полтора часа поспать.
– В кабинете вашем кто-то шарится. На обходе увидел, как свет мелькает в окнах.
– Вызывай полицию.
– Я сам тута полиция. – Жиган хрустнул пальцами, направился в коридор.
– Стой!
Мне пришлось быстро одеться, бежать вслед за хитровцем. Успел. Обогнал, первым ворвался в кабинет. И сразу сказал «чок».
Боевой транс в очередной раз спас мне жизнь. Ибо в кабинете были двое: мелкий подвижный мужик, который тут же выкинул в мою сторону длинный нож, и огромный, не меньше Жигана, гигант. Он курочил фомкой сейф.
Я легко поставил блок на удар левой рукой, тут же правой, ребром ладони рубанул по запястью. Хрусть. Раздался первый приглушенный крик. Тут же с разворота пробил вертушкой в голову гиганту. Попал пяткой в нос. Новый хруст. Упала на пол фомка, за ней, закатив глаза, грохнулся гигант. Мелкий отскочил в сторону, зажимая перебитую руку, затравленно оглянулся. Я откинул ногой нож, покачал головой:
– Не советую.
В кабинет ворвался Жиган, удивленно огляделся.
– О как!
Дальше хитровец выругался матерно, отодвинул меня прочь. В руке у него появился кистень.
Гигант скреб ногами по полу, мелкий тяжело дышал. Я заметил, что мой удар привел к открытому перелому запястья. На пол закапала кровь.
– Ты чьих будешь? Где-то я видел твою рожу.
Жиган схватил покалеченного налетчика за шкирку, встряхнул его. Точнее, попытался, ибо рубаха тут же лопнула.
– Кулаковские мы, – пробормотал тот, кривясь. – Знаю тебя. Ты из кодлы Пархатого! Жиган, да?
– Был в кодле, да весь вышел! Ну-ка говори, зачем сюда заявились?!
Хитровец пнул своего визави на полу в живот. Это произвело впечатление на мелкого.
– Подрядили нас. Бумажки из кабинета доктора вытащить. Какой-то архив Талля или Галля…
Тут уже матерно выругался я.
– Кто подрядил?! Говори, баламошка, ты меня знаешь!
– Господин один. Высокий такой, с проседью на проборе. Пенсне носит. – Мелкий начал бледнеть, закатывать глаза. Надо бы шину наложить. – Пришел в Каторгу один, не побоялся. Говорил плохо, шепелявил… Сто рублей пообещал.
– Иностранец?
Мелкий молчал, повесив голову.
– Говори, фулыга!
– Похоже на то.
Значит, какой-то иностранец нанял хитровцев, чтобы они подломили мой кабинет. На предмет архива Талля.
Я вышел в коридор. К удивлению, в доме было тихо. Никто не бежал с выпученными глазами, не кричал: «Караул!!!» Схожу-ка я за шиной для мелкого. Только собирался притворить аккуратно дверь, как сзади раздался вскрик и еще один хруст.

Конец 2-го тома